Не силой.

И это бесило сильнее всего.

Если бы он просто схватил, принес и запер — было бы легче.

Можно было бы злиться чисто.

Красиво.

А так…

Так он снова дал мне выбор и победил не властью, а тем, что оказался прав слишком глубоко.

Когда мы вошли во внутреннее крыло, он остановился только один раз — коротко приказал стражникам не подпускать ко мне никого без его или Марты распоряжения.

Конечно.

Еще один виток золотой клетки.

Я ничего не сказала.

Потому что если бы открыла рот в ту секунду, либо рассмеялась бы ему в лицо, либо сорвалась окончательно.

Ни того, ни другого не хотелось делать при посторонних.

Только в проходной гостиной между нашими комнатами, когда за спиной закрылись обе двери и замок остался снаружи хотя бы условно, я наконец сбросила с плеч его плащ.

Не аккуратно.

Почти зло.

Он поймал его на лету.

Молча.

Посмотрел на меня.

Я — на него.

Вот теперь можно.

Вот теперь без стражи, без леса, без чужих глаз.

Вот теперь начнется настоящее.

— Ну? — сказала я первой.

— Что?

— Это ваш любимый способ делать вид, будто вы не понимаете?

Он положил плащ на спинку кресла.

— Нет. Я просто жду, с чего именно ты начнешь.

Я скрестила руки на груди.

— С того, что вы не должны были идти за мной сами.

— Уже было.

— И?

— И мой ответ не изменился.

— Конечно. Почему бы ему.

Он стоял слишком спокойно для человека, который полчаса назад вышел один в зимний лес за женщиной, решившей его бросить ради его же блага.

Меня это бесило почти неприлично.

— Вы хоть понимаете, как это выглядело? — спросила я.

— Да.

— Нет, Арден. Не “я нашел тебя и вернул”. А “я не позволил тебе выбрать за меня”.

— Именно так это и выглядело.

— Невыносимо.

— Да.

Я нервно усмехнулась.

— Вы когда-нибудь попробуете хоть раз в жизни быть менее уверенным в себе?

Он посмотрел прямо.

— Я был бы менее уверенным, если бы ты действительно хотела уйти от меня. Но ты уходила из-за меня.

И вот это сразу снесло половину моей злости.

Проклятье.

Снова.

— Не смейте делать из этого красивую историю, — выдохнула я.

— Я не делаю.

— Тогда что?

— Называю правильно.

Я резко отвернулась к окну.

Потому что если продолжу смотреть на него, то либо снова начну спорить по кругу, либо скажу то, чего пока не хотела говорить вслух даже себе.

За стеклом клубился снег, башни Арденхолла чернели в ночи, и весь мир снаружи казался проще, чем эта комната.

— Я ушла не потому, что не хочу быть рядом с вами, — сказала я тихо.

Он ответил сразу:

— Я знаю.

— Это не облегчает ситуацию.

— Нет.

— И не делает вас менее безумным.

— Тоже нет.

Я резко обернулась.

— Тогда почему вы так спокойны?

На этот раз он помолчал.

Потом сказал:

— Потому что если я сейчас позволю себе сказать все, что хочу, ты снова решишь, что это не разговор, а давление.

Я уставилась на него.

— А это не так?

Он подошел ближе.

Медленно.

Не вторгаясь, но и не оставляя мне иллюзии, будто можно держать безопасное расстояние, когда мы оба только что прошли через такое.

— Алина, — сказал он тихо. — Ты сбежала в зимний лес ночью, потому что боялась за меня.

— Не льстите себе.

— Нет.

— Очень удобно.

— Очень точно.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что да.

Все так.

И именно это было хуже любого унижения.

Не то, что я нужна ему.

А то, насколько глубоко мне уже не все равно, что с ним будет.

— Хорошо, — сказала я и снова посмотрела прямо. — Тогда слушайте вы. Я не хочу стать вашей Миреной.

Он застыл.

По-настоящему.

Вот так. Не моргнув. Не сдвинувшись. Даже воздух между нами как будто натянулся.

— Не говори так, — произнес он.

— Почему? Потому что неприятно?

— Потому что это неправда.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я жив.

Я горько усмехнулась.

— Очень сильный аргумент.

— Сильнее, чем тебе кажется.

Он сделал еще шаг ближе.

— Ты говоришь так, будто я веду тебя по чужому следу с закрытыми глазами.

— А разве нет?

— Нет.

— Тогда почему все вокруг повторяется?

Вот теперь голос сорвался.

Не в крик.

В боль.

Чистую, злую, усталую.

— Почему домы уже считают меня вашей трещиной? Почему ваши люди ставят кровь на стены? Почему мне подбрасывают кости и повторяют чужую смерть? Почему я должна верить, что на этот раз это закончится иначе?

Он смотрел тяжело.

Очень.

И я, кажется, впервые увидела, как сильно ему больно слышать это не потому, что его обвиняют, а потому, что обвиняет именно моя правда.

— Потому что на этот раз я не прячу тебя и не прячусь сам, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

— Слабый.

— Да.

— И недостаточный.

— Да.

Я выдохнула резко.

— Господи, как же я устала от ваших правильных “да”.

— Я тоже.

— Не верю.

— Зря.

И вот после этого он вдруг сделал то, чего я совсем не ожидала.

Сел.

Просто сел в кресло у камина и провел ладонью по лицу так, как делают люди, когда силы у них закончились еще час назад, а держаться надо было до последнего.

Это не было красивым мужским жестом.

Это было по-настоящему.

И от этого вся моя злость сразу потеряла часть остроты.

Потому что трудно кричать на человека, когда он наконец выглядит не как лорд-дракон, а как мужчина, которого все это тоже рвет на части.

— Идите сюда, — сказал он тихо.

Я вскинула брови.

— Это что сейчас было?

— Просьба.

— Очень подозрительная.

— Да.

Я постояла еще секунду.

Потом подошла.

Не потому что сдалась.

Потому что сама устала стоять отдельно.

Он не потянул меня к себе, не схватил, не сделал ничего из того, за что я могла бы снова спрятаться в чистую злость.

Просто поднял взгляд.

И в этом взгляде было больше честности, чем я, наверное, вообще могла выдержать после такого дня.

— Я нашел тебя снова не потому, что хотел победить, — сказал он.

— А почему?

— Потому что, пока шел по твоему следу, понял одну простую вещь.

— Какую?

Он смотрел прямо.

— Если бы ты ушла так, я бы удержал дом. Но себя — уже нет.

У меня мгновенно сжалось горло.

Вот.

Вот она, страшная правда, которую я и боялась услышать.

Не о страсти.

Не о выборе.

О потере.

О том, что мужчина, который всю жизнь держался на силе, признает, что его целость уже завязана на тебе.

Это слишком.

Слишком много для любого сердца.

— Не надо, — шепотом сказала я.

— Надо.

— Нет.

— Да.

— Арден…

— Нет, Алина. Ты хотела честно? Так вот честно: я смог бы пережить твой отказ. Твою злость. Твое недоверие. Даже то, что ты однажды возненавидишь меня за мою клетку. Но не твое исчезновение ради моего удобства.

Я смотрела и не могла ничего сказать.

Потому что внутри уже все дрожало от этой страшной, тяжелой, слишком взрослой правды.

Он не говорил “люблю”.

И, может быть, именно поэтому это било еще глубже.

Потому что речь шла не о красивом слове.

О ткани его жизни.

— А если я все равно однажды уйду? — спросила я.

Он медленно поднялся.

Подошел почти вплотную.

— Тогда это будет твой выбор.

— А сегодня?

— Сегодня это была жертва, о которой я тебя не просил.

Я прикрыла глаза.

Да.

Да, черт его побери.

Вот в этом и была вся разница.

Я не уходила от него.

Я уходила за него.

И именно это он мне не простил бы никогда.

Потому что в этом было не расставание.

Недоверие к его праву выбирать свою боль самому.