Я подошла еще ближе.

— Это клетка.

Он смотрел прямо.

Слишком спокойно.

Слишком собранно.

И именно это бесило сильнее всего.

— Если бы я оставил все как было, — сказал он, — тебя попытались бы достать до утра.

— Может быть.

— Не “может быть”.

— Хорошо. Наверняка. Но это не отменяет второго.

— Чего именно?

— Что вы запираете меня ближе к себе не только потому, что так безопаснее.

Он замолчал.

Вот и все.

Попала.

Снова.

Я уже начинала ненавидеть эту нашу способность всегда бить туда, где еще живое.

— Продолжай, — сказал он тихо.

— Нет, это вы продолжайте. Потому что я не хочу быть красивой причиной, из-за которой лорд-дракон теперь ест вдвойне осторожно и окружает меня стражей, будто я сокровище в хранилище.

Он подошел ближе.

Не резко.

Но слишком уверенно.

— А если ты и есть сокровище, которое я не хочу терять?

Я закрыла глаза.

Проклятье.

Вот именно это и было нечестно.

Не ложь.

Хуже.

Такая правда, после которой невозможно держаться только на злости.

— Не говорите так, — выдохнула я.

— Почему?

— Потому что от этого клетка не перестает быть клеткой. Она просто начинает блестеть.

Он молчал.

Долго.

Потом сказал:

— Хорошо.

Я открыла глаза.

— Что “хорошо”?

— Хорошо. Это клетка.

Я застыла.

Он продолжил, не отводя взгляда:

— Из золота. Из огня. Из страха. Из всего, что у меня есть под рукой, чтобы удержать тебя живой в доме, который уже перестал притворяться безопасным.

Я смотрела и понимала: вот сейчас он страшен не потому, что властный. Не потому, что сильный. Не потому, что дракон. А потому, что абсолютно честен в своем желании удержать. Даже если мне это не понравится.

И какая-то моя часть, очень женская и очень глупая, от этой честности не только злилась.

Она таяла.

Что, разумеется, было предательством.

— Вы понимаете, как это звучит? — спросила я тихо.

— Да.

— И вас это не останавливает.

— Нет.

— Плохо.

— Да.

— Ужасно.

— Да.

— Невыносимо.

— Тоже да.

Я нервно усмехнулась.

— Вы сегодня особенно талантливы в ответах.

— Я устал.

— А я, по-вашему, нет?

— Поэтому и не вру.

Он обошел стол и встал почти вплотную.

Только сейчас я заметила, насколько он действительно вымотан. Тень под глазами. Жесткость в плечах. Руки, которые все еще держатся слишком собранно, как у человека, который с утра не расслаблялся ни разу.

И от этого моя злость снова дала трещину.

Потому что одно дело — спорить с самодовольным хозяином дома.

Другое — с мужчиной, который и правда тащит на себе все это и уже слишком близко подпустил меня к самому уязвимому месту.

— Я не хочу, чтобы вы держали меня рядом только из страха, — сказала я.

Его взгляд потемнел.

— Я держу тебя рядом не только из страха.

— Вот это и пугает сильнее.

Он поднял руку и коснулся моей щеки.

Очень медленно.

Почти невесомо.

— Меня тоже.

Вот после этого я уже не могла спорить так же яростно.

Потому что да.

Вот он. Корень.

Не охрана. Не стража. Не еда с его стола.

А то, что мы оба уже понимали: если убрать страх за мою жизнь, останется не пустота.

Останется желание держать рядом все равно.

И именно это было самым опасным.

— Что будет дальше? — спросила я.

Он убрал руку не сразу.

— До завтра ты под охраной.

— Потом?

— Потом я перекрою часть внутреннего доступа, сменю людей в западном крыле и разберусь, кто еще был связан с Рейвеном.

— Я не про дом.

Он молчал.

Я смотрела прямо.

— Я про нас.

Это слово повисло между нами тяжелее, чем все предыдущие.

Потому что раньше мы все время говорили вокруг него.

А теперь произнесли.

Прямо.

Он медленно выдохнул.

— Хочешь честно?

— Нет, конечно. Хочу, чтобы вы соврали что-нибудь удобное.

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда да. Честно.

— Ну?

— Дальше я стану еще хуже.

Я моргнула.

— Это сейчас было признание или угроза?

— Предупреждение.

— Очень мило.

— Не издевайся.

— Тогда объясните.

Он сделал полшага ближе.

И теперь между нами уже почти не осталось даже того воздуха, за который можно было бы держаться как за приличие.

— Потому что после Эсвальда, после суда, после покушения и после того, как я сам открыто выбрал сторону, я больше не смогу делать вид, что умею отпустить тебя на ту дистанцию, которая нравилась бы тебе.

Я смотрела молча.

Он не отвел взгляда.

— То есть да, Алина. Клетка станет красивее. Теплее. Надежнее. И мне самому от этого не легче.

— Потому что это похоже на одержимость?

Он помолчал.

А потом очень тихо сказал:

— Да.

И вот это меня добило.

Не поцелуй.

Не прикосновение.

Не его “моя женщина”, от которого у меня все еще горело под кожей.

А это короткое, страшное “да”.

Потому что он не прятался даже здесь.

Не делал вид, будто все под контролем и красиво объяснимо.

Он называл вещь своим именем.

И в этом было что-то почти беззащитное.

— Это плохо, — сказала я почти шепотом.

— Да.

— Вы должны были отрицать.

— Нет.

— Хотя бы попробовать.

— Не хочу.

— Ужасный человек.

— Знаю.

Я устало прикрыла глаза.

— А я, видимо, тоже не лучше, раз после такого все еще стою здесь.

Он опустил взгляд на мои губы.

Потом снова на глаза.

— Да.

— Не начинайте.

— А ты не спрашивай, если не хочешь честный ответ.

— Вы невыносимы.

— Уже было.

— И будет еще.

— Я не сомневался.

Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга.

Слишком близко.

Слишком честно.

Слишком беззащитно для двух людей, которые вообще-то должны были сейчас обсуждать охрану, угрозы и дом.

Но, похоже, именно поэтому и не могли.

Живое всегда лезет в щели между бедами.

— Я не хочу, чтобы вы запирали меня потому, что боитесь потерять, — сказала я.

— Поздно.

— Арден.

— Нет. Послушай.

Голос стал тише.

Глубже.

— Я могу ослабить стражу, дать тебе больше воздуха, позволить ходить одной по тем крыльям, где еще не прочесали людей. Но это будет не забота о тебе. Это будет уступка твоему чувству свободы в обмен на риск.

— А если мне это нужно?

— Тогда мы найдем другой способ. Но не сегодня.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что — проклятье — он и тут был прав.

Сегодня и правда был не тот день, когда можно было красиво отстоять принцип, не заплатив за него кровью.

Это бесило ужасно.

И все же…

— Хорошо, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Я сказала: хорошо. На сегодня.

— Только на сегодня?

— Не наглейте.

В его лице впервые за этот разговор мелькнуло что-то теплое.

Почти облегчение.

Почти свет.

И вот это было уже совсем нечестно.

Потому что я сама только что выдала ему именно то, чего он хотел.

Пусть временно.

Пусть с оговоркой.

Но выдала.

— Тогда и у меня условие, — сказал он.

— Господи, да сколько вас можно.

— Одно.

— Говорите.

— Если почувствуешь, что тебе не хватает воздуха — скажешь не стене, не Яне, не Марте. Мне.

Я смотрела на него и понимала, что это не каприз.

Не собственничество даже.

Странная, почти неуклюжая попытка не задушить меня своей защитой окончательно.

— Хорошо, — сказала я.

— На этот раз звучит почти добровольно.

— Не привыкайте.

— Никогда.

Он поднял руку, будто хотел снова коснуться моего лица, но остановился на полпути.

И это движение — незавершенное, сдержанное — почему-то тронуло сильнее самого прикосновения.