Жениха. Слово ударило, как пощёчина.
— Что? Прости… Я не…
Начала мямлить, но не успела договорить. Потому что в этот момент мой взгляд метнулся за её спину. И там, в проёме, появился он. Герман. Только что вышедший из душа, в одном полотенце, с каплями воды на ключицах. И с выражением лица, которое не умело врать.
— Ульяш…?
Он выдохнул моё имя, тихо, почти беззвучно. А у меня внутри всё оборвалось. Мир будто провалился под ноги. Махровое полотенце плотно облегало его бёдра, а капли воды медленно стекали по рельефному прессу, оставляя влажные дорожки на коже. Я на секунду задержала взгляд на его груди, машинально, почти болезненно и невольно прикусила губу. Но стоило встретиться с ним глазами, как всё внутри сжалось.
В них, пустота. Не боль, не растерянность, а пугающая, глухая пустота. Он не смотрел на меня. Опускал взгляд, будто стыдился. Будто уже всё сказал, молчанием. И тут в тишину, как нож, врезался голос его невестушки.
— А ты, видимо, ей ещё ничего не сказал, да?
София повернулась к нему, выжидающе, почти с ленивым торжеством. А я стояла, не дыша.
— Не сказал что?
Прошептала я.
— О чём ты?
— Ну же Герман, расскажи о нашей замечательной новости, пусть она за нас порадуется.
Соня продолжала стоять, скрестив руки на груди, словно в броне из собственного самодовольства. Она буравила Германа довольным взглядом, как будто контролировала каждую его мысль. И лишь на мгновение она повернулась ко мне, медленно, с расчетом, чтобы точно зафиксировать каждую эмоцию на моём лице. Её глаза скользнули по мне, как скальпель точно и безжалостно. Она хотела видеть боль в моих глазах. И кажется, уже наслаждалась ею.
— Выйди, я поговорю с Ульяной наедине.
Голос Германа прозвучал резко, почти отрывисто. Холодно. Жёстко. Но не для неё, для ситуации. Потому что смотрел он только на меня. С тревогой. С виной. С тем особым выражением, которое появляется у человека, знающего, что сейчас кому-то разобьёт сердце.
— Нет любимый.
Отрезала Соня, не сдвинувшись с места.
— Говори при мне... Мы же почти семья.
И как бы невзначай, упёрлась рукой в дверной косяк, перекрывая мне путь. Намеренно. Хищно.
— Я не понимаю. Что значит «вы семья?» Что ты хочешь мне сказать?
Я металась взглядом между ними, Герман, Соня, снова Герман. Он молчал. А я уже начинала догадываться. И всё равно ждала, как приговор.
— Соня, выйди!
Рык Германа прозвучал резко, как выстрел, он застал меня врасплох. Я даже подскочила на месте, будто ток прострелил по позвоночнику. Он был другим. Совсем другим. Не тот Герман, что держал меня в объятиях пару дней назад. В этом голосе не было ни тепла, ни сомнения, только напряжение и что-то пугающе чужое.
— Я останусь здесь! Со своим мужчиной. И отцом моего будущего ребёнка.
Тишина после этих слов была оглушающей. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как будто кто-то выдернул воздух из комнаты. Герман посмотрел на меня. Его глаза, стеклянные, прожигали насквозь, но не от злости. От чего-то глубже. Губы дрогнули в кривой, тревожной усмешке, не радость, не раскаяние, а что-то между болью и обречённостью. А я… Я падала. Медленно, беззвучно, в бездонную пропасть, где каждое чувство, которое я к нему испытывала, разбивалось о скалы реальности. И всё это, из-за одного её слова. Одного точного удара, которым она разрушила нашу иллюзию. И, возможно, моё сердце.
— Что? Прости?
— Тебе не послышалось.
С ядовитой сладостью повторила Соня.
— Я жду ребёнка. Нашего с Германом ребёнка.
Она произнесла это с таким нескрываемым удовольствием, будто только ради этого момента и жила. Я, кажется перестала дышать. Мир вокруг сжался до одного звука, её голоса.
— Ребёнка?
Шепчу, почти беззвучно, не веря, не в силах осознать.
— Мы женимся через пару месяцев.
Добавила она, глядя мне прямо в глаза.
— А ты, я надеюсь, забудешь сюда дорогу.
Хрупкий, выдуманный мир, в котором я ещё недавно жила, покатился прочь, как стеклянный шарик по наклонной, разбиваясь на тысячи осколков. Осколков надежд. Осколков чувств.
— Значит, тогда… На крыше…
С трудом выговариваю слова, смотрю прямо в глаза Герману.
— Это было твоё прощание со мной?
Он не ответил. Мы просто стояли, убивая друг друга взглядами. Он сделал шаг ко мне, приблизился почти вплотную, потянулся рукой, будто хотел утешить, остановить, вернуть хоть что-то. Но я резко отшатнулась, выставив ладонь между нами.
— Не трогай меня. Не смей.
Больно. До крика. До рёва. До пустоты.
— Нет… Ульяш, это было всё по-настоящему. От чистого сердца, я…
— От чистого сердца?!
Перебиваю, голос срывается на крик.
— А оно у тебя есть?! Сердце?!
Злость вспыхнула мгновенно, как огонь по сухой траве. Она клокотала внутри, жгла, выжигала всё живое. Эта боль, не просто обида. Это предательство. Предательство всего, во что я верила. Его слова о любви, его прикосновения, его взгляд, всё это сейчас рухнуло, как карточный домик под порывом ветра. И я больше не могла сдерживаться. Эмоции накрыли лавиной. И меня прорвало. Горькие, солёные, удушающие слёзы хлынули сами собой. Я плакала, не за него. А за себя. За ту, которая ещё вчера верила, что это было настоящим.
— Маленькая… Прошу тебя, не надо… Я не могу выносить твоих слёз… Ульяш…
Герман снова тянется ко мне, медленно, с осторожностью, будто боится спугнуть. Пальцы почти касаются моего лица, он хочет стереть каждую слезу, каждую каплю боли. Но я резко отворачиваюсь.
— Не прикасайся ко мне.
Выдыхаю, а его руки повисают в воздухе, беспомощные, ненужные. Потом медленно опускаются, как будто вместе с ними опускается и он сам.
— Герман?! А ничего, что твоя будущая жена и мать твоего ребёнка стоит здесь и всё это слушает?! Пока ты утешаешь свою мимолётную шлюшку?! Сколько их у тебя было?! Думаешь, я не знаю?! Пусть проваливает!
Она кричит, не подбирая слов, и в её голосе, злость, ревность, унижение. Но мне плевать. Я не слышу её. Я смотрю только на него. На Германа, который с трудом сдерживает себя. Я вижу, как он сжимает кулаки, как хрустит шеей, будто пытается удержать зверя внутри. И вдруг, взрыв. Голос низкий, холодный, как сталь.
— Не смей говорить о ней ни слова. Уяснила? Закрой рот и выйди!
Он разворачивается к ней через плечо, в его взгляде, ледяное предупреждение. Но и Соня не отступает.
— Я больше не собираюсь терпеть всех твоих шлюх!
Шипит она.
— Хочешь, чтобы я сама её спровадила? Да без проблем!
Она резко идёт на меня, лицо искажено гримасой отвращения, шаги быстрые, угрожающие. Я не двигаюсь. Не боюсь. Пусть. Но Герман встаёт между нами. Молча, резко, с силой перехватывает её за руку.
— Даже не думай! Разучилась меня слышать?! Я сказал тебе выйти!
— Ты посмотри как эта сука влезла в твой мозг! Да я её сейчас...
Я закрываю глаза, готовясь к удару. Мне всё равно. Пусть бьёт, хлёстко, унизительно, как ей хочется. Может, физическая боль хоть на миг заглушит ту, что рвёт изнутри. Ту, которую не видно, но от неё не спрятаться. Ссадины заживут. Синяки сойдут. А вот сердце… На разбитое сердце не наклеишь пластырь. И всё же, удара я не чувствую. Ничего не чувствую. Вместо этого, сильные объятия. Герман резко подхватывает меня на руки и прижимает к себе. Я не сопротивляюсь. Просто позволяю ему нести меня, как куклу без воли. Он вносит меня в спальню, захлопывает за собой дверь и поворачивает ключ. Щелчок замка звучит, как отсечка от всего, что осталось снаружи. Но в следующую минуту, за дверью слышны крики. Соня не унимается. Её голос, злой, сорванный, как у взбешённой собаки на цепи. А я обмякла в его объятиях, не двигаясь. И не знаю, что страшнее, её ярость… Или его тишина.
— Открой дверь!
Кричит Соня за стеной, голос её срывается на истерику.
— Ты не имеешь права так поступать с матерью своего ребёнка! Открой, слышишь?!
