— Удивлён, не опоздала, неужели так хотела меня увидеть?

Он бросил быстрый взгляд на наручные часы, слегка приподнял густую бровь, будто удивлён, что я пришла минута в минуту. Его взгляд скользит по мне сверху вниз, чувствую, как каждое его движение будто оставляет след на коже. И вдруг он останавливается. Смотрит прямо на мои губы. Долго. Точно что-то там читает или вспоминает. А я ловлю себя на том, что даже дышать стараюсь ровнее, чтобы не выдать, насколько этот взгляд сбивает с ног.

— Я никогда не опаздываю, так что, не стоит брать это на свой счёт.

— Можешь мне врать, а себе зачем врёшь?

Вот же нахал проницательный, конечно я летела сюда на всех парах, лишь бы поскорее его увидеть. Мне это было жизненно необходимо, словно самый заветный глоток кислорода. Без которого я не могу нормально дышать.

— Почему именно здесь? Что я тебе сделала? Ты ведь меня на коньки потащишь?

Я нервно оглядываюсь. Страх постепенно стягивает грудную клетку. Я не умею кататься. Совсем. Сколько раз меня пытались поставить на коньки, и лучшие тренеры, и самые терпеливые наставники… Всё напрасно. Баланс будто забыл, что у меня он в принципе должен быть. Ноги жили собственной жизнью, а лёд казался личным врагом. В детстве мама настояла на фигурном катании. Слёзы, ссадины, натянутые улыбки тренеров, всё это длилось недолго. Несколько недель, а потом я просто перестала приходить. Исчезла, как из списка занятий, так и с её ожиданий. Кажется, это было первое серьёзное разочарование в её глазах. И сейчас, стоя перед этим дворцом, я чувствую всё заново, страх, вину, тревожную дрожь воспоминаний.

— Я знаю что ты не умеешь кататься. От этого же интереснее, правда?

— Решил переломать мои ноги и избавиться от меня?

— Думаю, с таким твоим настроем, ты переломаешь мне ноги быстрее.

— Если ты меня не поймаешь, даже не сомневайся в этом.

Он продолжает пристально смотреть в мои перепуганные глаза, будто пытается считать не только эмоции, но и все мысли, что с ураганной скоростью носятся внутри. Его рука медленно тянется к моему лицу, я моментально замираю. Я не дышу. Меня начинает трясти, как от лихорадки. Всё кажется одновременно волнующим, страшным и необъяснимо притягательным. Большой палец Германа мягко касается сначала моего подбородка, потом, губ. Я прикрываю глаза, сердце громко отдается в ушах. Что это? Неужели он сейчас... Да. Я хочу этого. Хочу почувствовать его дыхание, вкус, тепло. Но... Поцелуя не следует. Я медленно открываю глаза, ошарашенная, почти растерянная. А он всё ещё стоит передо мной, не приблизился ни на миллиметр. Лишь наблюдает. Пристально. С коварной полуулыбкой на губах, как будто сам наслаждается моментом власти над моим вниманием. Он точно знает, что делает. И делает это нарочно.

— Не спи, принцесска, замёрзнешь.

Он улыбается едва заметно уголком губ. Его ладонь бережно касается моей, переплетает мои дрожащие пальцы со своими, создавая крепкий, надежный замок. От одного этого жеста по коже пробегает теплая дрожь. Он чувствует моё напряжение. И не отпускает. Мы заходим внутрь, шаг за шагом углубляясь в сверкающий коридор ледового дворца. Свет отражается от стен, воздух прохладный, будто пронизан воспоминаниями. Я иду рядом, почти впритык, сжимаю его ладонь в своих, сильно, отчаянно. Он, моя опора сейчас, и каждый шаг даётся с усилием. Мне действительно страшно. Не от льда, от того, насколько мне важно быть рядом с ним. Насколько глубоко он проник в мои мысли. И от того, что впереди неизвестность, сверкающая ледяным блеском.

— Не знал что ты такая трусиха, доверься мне.

— Тяжело довериться тому, кто запер тебя в обезьянник.

— Знаешь Соболевская, я тоже побаиваюсь с тобой быть наедине, мало ли снова меня пырнуть захочешь.

— Прости меня.

Опустив стыдливо голову вниз, я тихо прошептала.

— Не парься, просто расслабься, я рядом.

Он словно чувствовал, насколько мне нужно было спокойствие. Я уняла волнение и позволила себе просто довериться, шаг за шагом проследовала за ним, будто за тем, кто знает дорогу сквозь весь этот ледяной хаос. Людей было немного, и это только усиливало интимность момента. Герман спокойно оформил прокат, а затем усадил меня на узкую скамейку у стены, так бережно, будто я из хрусталя. Сам присел на корточки напротив, и его ладонь легко обхватила мою ногу. Тепло от его рук, резкое, живое, разливалось волнами. Он провёл пальцами вдоль голени, от колена вниз, медленно, словно стирал остатки тревоги.

— Ты мне хочешь сделать массаж или коньки зашнуровать?

От такого нежного и в тоже время интимного момента, у меня пробежал рой мурашек по всему телу.

— Одно другому не мешает.

Закончив с коньками, он поднялся, быстро справился со своими, и уже через несколько мгновений вернулся ко мне. Подал руку, помог встать, спокойно, не торопя, ловя каждое моё движение. Его рука легла на мою талию, поддерживающе, но с оттенком притяжения, от которого внутри вспыхнуло тепло.

— Пойдём.

Произнёс он тихо, почти на выдохе, и повёл меня к бортику.

— Ты знаешь... Я передумала, давай не пойдём?

Тяну его за руку, пытаясь остановить эту махину на месте.

— Не бойся, я же сказал что буду рядом.

— А если я упаду, а если…

Лёд раскинулся передо мной, как огромное, хищное зеркало, гладкое, холодное, будто нарочно манящее своей опасной тишиной. Выглядит, как идеальный капкан для моих страхов, блестящий, безупречный и совершенно не прощающий ошибок. Сердце снова срывается с ритма, словно включилось внутреннее оповещение, «Немедленно эвакуироваться!» Хочется развернуться и сбежать, выйти в тёплый воздух, где мои ноги хотя бы знают, как себя вести. Но Герман рядом. Его рука всё ещё на моей талии. И я боюсь не только льда. Боюсь, что если сейчас убегу, то упущу нечто большее, чем катание. Упущу этот момент, нас.

— Я тебя поймаю, я не дам тебе упасть.

— А вдруг…

Я не могу сдвинуться с места, опускаю глаза в пол, разглядывая коньки. Понимаю что у меня уже где-то в глубине души начинается накат истерики. Вдруг чувствую как пальцы Германа приподнимают мой подбородок, заставляя смотреть прямо на него, я была не в силах увести взгляд. Его карие глаза гипнотизировали, приковывали в этому самому покрытию и одновременно раздевали меня. Дрожь лишь усиливалась сильнее, от нервозности прикусываю нижнюю губу, но вдруг, ощущаю чёткий шлепок на своей ягодице.

— Ауч!

— Чего стоишь, давай вперёд, шевели своей попкой.

С трудом ступаю на лёд, каждая клеточка тела сопротивляется, кричит, «Назад!» Но я решаюсь. Первый шаг, скольжение, неловкое, кривое… Как корова на льду, честное слово. А Герман будто другой, уверенный, плавный, будто родился с коньками вместо ног. Он движется легко, почти грациозно, улавливая каждое моё колебание взглядом. Я пытаюсь удержать равновесие, но раз за разом почти падаю, руки в стороны, колени подкашиваются, паника скачет в груди. Но он держит слово. Ни разу не дал мне упасть. В тот момент, когда я уже готова была встретиться с поверхностью, он ловко подхватывал, обнимал, удерживал. Словно у него включён режим спасателя по умолчанию.

— Где ты так научился кататься?

— В детстве играл в хоккей.

Прежде чем я успеваю отреагировать, его рука мягко, но решительно обхватывает меня, притягивает к себе за талию. Я замираю. Все звуки вокруг будто приглушаются. Он держит меня легко, будто точно знает, как не напугать, но не отпустить. И внутри внезапно становится так спокойно, как не было уже давно.

— Серьёзно?

Уточняю, немного недоверчиво, с тёплой ноткой удивления.

— Да, что тебя так удивляет?

— Ничего, просто смотрю на тебя и даже не верится, сейчас ты совсем другой, нежели при нашей первой встрече.

Между нами повисает короткое, насыщенное молчание.

— Как оказалось, ты тоже совсем другая, не такая какой пыталась показаться.

— Ты тоже...

Я прикусила губу, едва сдерживая волнение, внутренний шторм едва контролируем. В глазах Германа вдруг вспыхнул тот самый огонь, от которого мурашки побежали по спине. Взгляд его стал глубже, не просто оценивающий, а раздевающий до сути. И всё, что я пыталась скрыть, вдруг стало слишком заметным. Это было и волнительно, и опасно, и... Притягательно.