— Присаживайся, завтрак или таблетку?

— Таблетку, голова трещит... Но, от твоего завтрака я тоже не откажусь.

Тим молча сел за стол, опустив плечи. Я подала ему заранее приготовленную таблетку и стакан воды. Он кивнул в ответ, запил, почти не глотая, и тут же принялся за яичницу, аккуратно, с ленивой сосредоточенностью, будто хотел отвлечься от всего лишнего только вкусом и теплом завтрака.

— Ну и что это вчера было? Как ты вообще умудрился так надраться?

Спрашиваю и между тем, тянусь к тарталетке, хрупкая песочная основа чуть крошится под пальцами, сверху, ломтик огурца, сливочный крем-чиз и лосось, который будто светится в мягком утреннем свете. Откусываю осторожно, как будто боюсь нарушить эту хрупкую гастрономическую гармонию. Вкус, свежий, прохладный, нежно-солёный.

— Не помню, вообще нихера не помню.

Тим быстро расправился с яичницей, как будто ел не завтрак, а антидот. Промокнул рот салфеткой, а потом, чуть скривившись, поднёс стакан с холодной водой ко лбу, спасение, доступное без рецепта. Вид у него был такой, что комментарии казались лишними. Я смотрела на него и вдруг вспомнила себя, такое же тупое утро, такой же пульсирующий хаос в голове… Только забыла уже, как это ощущается. Словно та часть меня осталась где-то позади, вместе с ночами, от которых потом хочется спрятаться под одеялом и исчезнуть.

— Сильно косякнул, да?

— Оу, напомнить? Да с удовольствием. Вчера ты, в состоянии «меня не остановит даже бетонная стена», приполз под мои окна посреди ночи пьяный в хламину, с руками, покрытыми землёй... А знаешь почему именно покрытыми землёй? Потому что ты видимо решил, что мамины цветы на клумбе, это преграда между нами. И конечно, выкопал их голыми руками. Идём дальше…

Тим машинально поднёс стакан к губам и осушил остатки воды с такой страстью, будто за ночь прошёл Сахару пешком. Вид у него был жалкий и героический одновременно, измученный, помятый. Типичный похмельный рыцарь, побитый, но не побеждённый.

— Не продолжай...

Чувствуя наверняка передо мной чувство стыда, Тим на минуту закрыл глаза рукой.

— Так стыдно... Вообще я не нажираюсь до такого состояния, а вчера... Да хрен знает что нашло...

Открывает глаза и пальцем потирает лоб.

— А ещё... Если ты заметил, у меня в комнате на окне нет штор, да и карниза кстати тоже.

Доедаю последнюю крошку тарталетки, демонстративно стряхиваю руки и вытираю их салфеткой. Беру чашку кофе, медленно подношу к губам, не отрывая язвительного взгляда от Тима, делаю глоток. Горький, горячий, как моё терпение.

— Это тоже моих рук дело?

Откашливается и подает голосок.

— Я бы сказала, не рук, а ног.

Указательным пальцем указываю на его ноги.

— Извини ещё раз, вчера с братом в клубе был, а потом, вспомнил о тебе... Ты меня кинула кстати...

— Ну простите, уж не до свидания мне было.

Свидание… Ну да, брякнула вчера сгоряча. Лишь бы выбить нужную помощь, и ведь выбила, чётко по плану. А теперь вот расплачиваюсь за стратегическое кокетство, как дипломированный манипулятор с лёгким налётом сожаления.

— Кстати, о брате. Тачка! Бляяяя! Мне кранты!

Стоило ему упомянуть про брата, и всё, пиши пропало. В голове сразу загорелась лампочка, так, стоп! Машина. Брат. Тот самый, который с утра звонил с голосом вулкана? Герман?! Почему я сразу не сложила эти пазлы? Блин! Они же действительно, чёрт возьми, как копия и оригинал, почти не различимы. А я сижу и только сейчас всё просекаю.

— Брата?! Значит… Герман… И ты… Вы… Матерь Божья…

— Верно... Этот, цитирую, «маньяк которому ты разукрасила тачку и есть мой братец.»

— Кстати, он тебе звонил уже с наездами, на твоём месте, я бы перезвонила.

— Н-да? Ушки тогда прикрой.

Тим внимательно вглядывается в моё лицо. А я? Руки от волнения тянутся к кружке, и в один залп я опустошаю кофе, забыв, что он ещё горячий.

— Ай блин!!

Весь рот полыхает, как будто я случайно пригубила лаву, а не кофе. Щёки пылают ещё ярче, и кажется, я вот-вот тресну, как стеклянная бутылка, оставленная на солнце с кипятком внутри. Пот мгновенно прорывается сквозь кожу, липкий и предательский. Я судорожно тянусь за спасением, хватая ртом прохладный воздух, будто это поможет мне сейчас потушить пожар внутри.

— Нормальная у тебя реакция при упоминании моего братца... Я смотрю, это у вас вза...

Тим не успевает договорить, телефон снова заливается звонком, как назойливая муха в тишине. Я всё ещё пытаюсь совладать с дыханием, будто в лёгких воздух закончился вместе с моим терпением. А он, не отводя от меня взгляда, тянется к телефону, принимает вызов и тут же включает громкую связь. И всё это время, не моргнув, не дрогнув, на его лице держится та самая ухмылка, ехидная, самодовольная.

— «Алееее, брательник...»

Тянет издевательски, в ответ, не просто голос, а звериный рёв, будто с той стороны линии проснулся не человек, а хищник после зимней спячки.

— «Где тебя черти носят, придурок мелкий?!»

Мурашки снова прокатились по коже от его голоса, который доведён до предельного напряжения. Герман звучал так, будто готов был разнести полмира. В какой-то момент мне действительно стало не по себе. Тон, ледяной, но с таким давлением, что казалось, стены вот-вот пойдут трещинами. Я даже инстинктивно огляделась, вдруг уже начали.

— «И тебе привет, чёт у тебя с утра совсем не дружелюбный тон.»

Тим откровенно продолжает издеваться, что ещё больше заводит Германа.

— «Какого чёрта, Тим? Ты не охренел ли, братец? Мозги есть? С хера ли я из-за тебя должен опаздывать на работу?!»

Тим лениво щурился, слушая братскую тираду, полную гнева. Но, разумеется, смотреть он предпочитал не в пол, не в стену, а прямиком на меня, будто именно моё лицо было самым захватывающим эпизодом в этом аудиотриллере. А я… Сидела, не дышала, с выражением, достойным медицинского учебника по инфарктам. Видя моё состояние, этот беззастенчивый тип только шире растягивал губы в идиотской ухмылке.

— «Не ори, башка и так трещит, да и я не один вообще-то, не пугай своим взбешённым лаем мою очаровательную собеседницу.»

— «Где ты?»

Сурово чеканит.

— «Я...? Я сейчас завтракаю в гостях у одной милой девушки...»

Медленно тянет с хвастовством.

— «У Ульяны Соболевской, помнишь такую?»

Тишина. Такая вязкая, напряжённая, будто сама комната замерла, затаив дыхание. Я слышу, нет, ощущаю, как стучит сердце, будто хочет вырваться, сбежать из груди вместе с моим здравым смыслом. А он… Всё молчит. Смотрит. И я понятия не имею, что у него в голове. Чего он ждёт? Чего добивается? Почему это молчание давит сильнее любых слов?

— «Какого лешего ты к ней попёрся с самого утра?!»

— «Ну, вообще-то не с утра. Я ж ещё вчера к ней свалил, да и чё уж скрывать от родного брата… Я и ночевал у неё...»

— «А ты не оху...»

Bcё... Дальше я уже ничего не слышала, так как Тим вырубил свой телефон и спрятал его в карман.

— Сорян.

Сказал максимально непринуждённо и схватил в руки недопитую чашку с кофе.

— Что это было? Мне показалось… Или ты намеренно его выводил из себя? Зачем?

— Хотел кое что проверить.

Я смотрела на пламя в глазах Тима, дикое, неукротимое, и всё меньше понимала, что происходит. Но хуже всего было даже не это. Хуже, реакция Германа. Отчего он так бесился при упоминании меня? Я что, нарушила что-то святое? Почему он был такой злой, почти до трясучки? В голове крутились сотни вопросов, переплетались, давили, не давая ни единого внятного ответа. Я тонула в этом хаосе, как в чьих-то чужих эмоциях, в которых забывала собственные.

— Ощущение того, что это я с похмелья, а не ты... Я ничего не понимаю… Может объяснишь?

Тим неспешно поднимается, обходит меня, словно расставляет фигуры на шахматной доске. Я слышу, как за спиной скрипит пол, чувствую, как его присутствие нависает, близкое, настойчивое. Его дыхание касается затылка, горячее, почти обжигающее, как будто может оставить след. И тут, голос. Тихий, скользящий шёпотом в самое ухо, с той самой иронией, от которой мороз пробегает по коже, а колени словно теряют опору.