— Если ты думаешь что твои слёзы меня тронут, ошибаешься. Пошла!

Он грубо выволок меня в коридор. Я видела, как он идёт, медленно, натужно, будто каждое движение режет его изнутри. Боль держала его за ребра, но упрямство, за шею. Пока мы шли, дежурный и остальные сотрудники таращились на меня так, будто я только что выпрыгнула из кровавого фильма ужасов. А потом, взгляды перетекали на Германа. На его байку, где расплывалось кровавое пятно. Он дотащил меня до камеры, распахнул её и с силой запихнул меня внутрь. Решётка захлопнулась с грохотом приговора. А потом, он ушёл. Не обернулся. Только шаги, тяжёлые, упёртые, растворились в тишине.

— Если бы я его убила?!

Я рухнула на скамейку, будто меня выключили. Ладони тут же закрыли лицо, не от стыда, а чтобы не видеть. Ничего. Потому что видеть сейчас, это чувствовать боль в полный рост. Где-то внутри всё сжималось, как будто там включили медленный пресс. Глухо, мучительно, без шанса вдохнуть. Я раскачивалась, как сломанная кукла в кресле качалке, шепча вполголоса, «С ним всё будет хорошо… Он сам сказал… Порез не серьёзный…» Слова крутились в голове, как заклинание, пустое, но единственное, что держало на плаву. И вдруг, снова шаги в мою сторону, от которых я испуганно вскочила на ноги.

— Держи, приведи себя в порядок.

Он бросил пачку салфеток почти мне в лицо, не просто кинул, а будто плеснул укор в упаковке. Я машинально поймала их и тут же принялась яростно тереть ладони, кожу, лицо, смывая кровь, страх и остатки собственного безумия. Я даже не поднимала взгляд, не надо. Его внимание давило сильнее стены, я чувствовала его глазами каждый свой вздох, каждое неловкое движение. Как рентген, только с яростью вместо лучей.

— Почему?! Почему она так тяжело оттирается?!

Немного уворачиваюсь в сторону, там более освещенный участок и свет падает намного лучше.

— Чтобы ты помнила чья кровь на твоих руках, теперь будешь жить с этим до конца жизни.

— Я же сказала тебе! Я не специально! Мне жаль! Искренне жаль!

Разворачиваюсь к нему и буквально кричу задыхаясь.

— Ты не знаешь что такое жалость и никогда не поймешь этого чувства, ты бездушная... Наглая... Бессердечная…

— Хватит!

Прерываю его.

— Надменная сука!

Он заканчивает свою мысль и играет пугающе скулами.

— Спасибо что лишний раз напомнил мне кто я такая.

Мы стоим напротив, будто на поле боя. Взгляд в взгляд, сталь в сталь. Его глаза сверлят мои, цепляются, отчаянно, до боли. Неужели это действительно я? Всё из-за меня? Я, та самая, кто разрушает всё, к чему прикасается? В груди ворочается липкое, уродливое чувство. Проглоченная ярость и вина, разбавленные обидой, как кислород с дымом. Его слова жгут, не просто обжигают, а будто взрываются под кожей. Я поворачиваюсь к нему лицом, прямо, честно, почти вызывающе, и внутри всё клокочет. Хочется завыть, по-звериному, на весь участок, чтобы разорвать в клочья это душевное мясо. Чтобы хоть на секунду заткнуть мысли, которые душат изнутри. «Я чудовище. Я чудовище. Я чудовище.» Руки продолжают вытирать кровь. Пятна. Напоминания. Как будто если ототру до последней капли, сотру и вину. Но салфетки закончились. Я использовала почти всю пачку на попытку отмыть то, что отмыть невозможно. Собрала смятые, алые, как куски чужой боли, и с яростью швырнула их в мусорку. Как будто так можно было выбросить всё вместе, страх, стыд и желание исчезнуть.

— Хорошей ночи... Если ты конечно сможешь спокойно спать после того, что сделала.

Герман бросил эти слова с той самой надменной грацией, с какой палач поправляет перчатки. Развернулся и зашагал к своему кабинету, крутя в пальцах ключи от моей клетки, будто это не вещь, а доказательство победы. И всё. Больше я его не видела. Прошло пару часов, или целая жизнь, я уже не различала. И вдруг дверь распахнулась с таким грохотом, будто кто-то пытался вышибить не порог, а саму реальность. Это был отец. Разъярённый, холодный, с лицом, которое не изменилось ни на миллиметр. Такое же жёсткое, ядовитое, как тогда, когда меня впервые усадили за эти решётки. Будто бы я и не выходила. Всё снова, всё по кругу. Он коротко переговорил с дежурным, без эмоций, без нервов, как хирург перед операцией. А потом подошёл ко мне. Медленно. Точно. С тяжестью молчания, от которой хотелось сжаться в каплю.

— Где были твои мозги когда ты это вытворяла?!

— Мои мозги были отдельно от меня.

— Я даже разбираться не буду. Сиди и думай во что ты превращаешь свою никчемную жизнь, трое суток тебе как раз хватит. Вытаскивать я тебя не собираюсь. А когда вернешься домой…

Отец брезгливо окинул взглядом каждый закуток этого отделения, а потом его глаза впились в мои. Он поднял руку и вращая запястьем, очертил в воздухе круг, будто рисовал невидимую карту моей деградации.

— Из этого прекрасного места, мы с тобой очень серьезно пообщаемся.

Я даже не попыталась что-то сказать, а он и не дал бы. Слова, взгляды, объяснения ему были не нужны. Просто развернулся и ушёл, как до него, Герман. Равноценно, холодно, как будто меня здесь и не было. Сколько я просидела в этой клетке, понятия не имела. Ни часов, ни окна, только тоскливая тишина и жёсткая скамейка, которая уже вросла в меня. Казалось, я торчу здесь вечность. Как экспонат. Как воспоминание, от которого никто не может избавиться. Поджала колени под подбородок, обхватила ноги руками. Укрылась собой, будто одеялом от чужого холода. Мысли гонялись друг за другом, рваные, злые, мешающие дышать. Но времени подумать мне, определённо, хватало. И вдруг, скрип двери. Тяжёлые, неторопливые шаги. Я подняла голову. Он… Герман шёл вальяжно, будто пришёл не ко мне, а на перерыв. Куртка застёгнута, лицо порозовело. Ни бледности, ни слабости, ни одного следа того, что между нами случилось. Только в руке дымится стакан с кофе. Иронично так. Горячее, как его взгляд.

— Кофе хочешь?

Неужели решил сжалиться? Пожалел ту самую стерву, суку, которой меня сам же и окрестил? Как благородно. Как великодушно. Я прекрасно знала, да, я виновата. Это не требует пояснений. Но и он не был святым. Я была не из стали, как он думал. Не бесчувственная пустышка. Я переживала. За него. За себя. За то, что сделала и что теперь не развидеть. Во мне плескалась обида. Горькая, липкая, как дешёвое вино, которое не пьёшь, а глотаешь, чтобы забыться. Не только за то, что он сказал. А за то, как сказал. Поэтому я просто отвернулась. Голову вбок, голос тихий, почти шёпот, но с горечью, которая резала сильнее, чем любая истерика.

— Хочу.

Герман ещё пару секунд молча стоял у решётки, будто решал, уйти или остаться. Потом развернулся и ушёл. Звучит дико, правда? Глоток обычного кофе… Раньше, просто привычка. А сейчас, как будто билет обратно в реальность. Ради этого глотка я бы, кажется, действительно могла умереть. Символично, да? Почти убила, и в качестве компенсации он решил напоить меня. Сидела, занимаясь самобичеванием на полную катушку, прокручивая в голове всё заново, пока вдруг не почувствовала движение. Подняла глаза, он уже стоял перед решёткой. В руке, бумажный стаканчик с дымящимся кофе.

— Предлагаю обмен, я тебе кофе, а ты мне все рассказываешь.

— Что? Что ты хочешь от меня услышать?

Искренне не понимала что он хочет знать.

— Например, где были твои мозги когда ты тачку менту разукрашивала?

Тачка. Господи… Я совсем о ней забыла. Стоит, наверное, где-то там, исполосованная моим баллончиком. Но ведь я не просто так её расписала. Это было не про краску, это было про крик. Про то, как внутри всё кипело. Он стоит напротив и смотрит на меня, как будто реально не понимает, с чего на него свалилось это вселенского масштаба катастрофическое наказание. Ну да. Как будто молнии просто взяли и выбрали его в качестве громоотвода. Невиноватый. Бедный. Пострадавший. А я вспоминаю всё. Ссору с Игорем, ту самую, до крика, до дрожи. Потом, взрыв дома, когда мать снова ткнула в мои слабости, не зная, что и без неё внутри всё трещит.