Во дворе уже стояли два чёрных «Фиата-1100» и грузовик с тентом. Майор Руджери, худой, жилистый сицилиец с лицом, будто вырезанным из оливкового дерева, отдал честь.

— Всё готово, эксцеленца. Семь человек, как приказали. Все из старой бригады, проверенные в Данакиле.

Витторио кивнул и сел во второй автомобиль рядом с майором. Капитан Бьянки устроился впереди, рядом с водителем. Колонна тронулась без лишнего сопровождения — генерал не хотел, чтобы весь город знал, куда едет губернатор.

Дорога до площади Арба Лиджоч заняла меньше двадцати минут. По пути они миновали рынок, где уже разводили огонь под кофейными джабенами, проехали мимо мечети Анвар, чьи минареты отбрасывали длинные тени. Улицы были почти пусты: только женщины в белых нэтэлах несли на головах кувшины, да несколько ослов тянули телеги с дровами.

Грузовик остановился первым, перекрыв выезд с площади. Из кузова спрыгнули солдаты в штатском: рубашки были навыпуск, брюки заправлены в высокие ботинки, на головах фески или просто платки. У всех под одеждой — короткие «Беретты» и наручники. «Фиаты» встали по бокам узкого переулка, ведущего к лавке Тэкле Хайле.

Витторио вышел последним. Воздух уже прогрелся, пахло кофе и дымом от углей. Он поправил фуражку и пошёл вперёд. Майор Руджери шёл справа на полшага позади, Бьянки — слева. Остальные рассредоточились по площади.

Лавка Тэкле Хайле была небольшой, но добротной: стены из глины и камня, крыша крыта рифлёным железом, над входом деревянная вывеска с надписью амхарскими буквами и латинскими: «Täkle Haylä — Coffee, Honey, Spices». Дверь была приоткрыта, внутри горела керосиновая лампа, хотя света уже хватало и так.

Когда Витторио переступил порог, Тэкле Хайле стоял за прилавком и взвешивал мёд в глиняный горшок для старухи в чёрном платке. Увидев генерала в форме, он замер, ложка с мёдом застыла в воздухе. Старуха поспешно схватила горшок, сунула монету и выбежала.

Тэкле был невысок, плотен, с аккуратной бородкой и золотыми часами на толстой цепочке. Глаза у него стали круглыми.

— Э… эксцеленца… — выдохнул он и поклонился так низко, что едва не коснулся лбом прилавка. — Чем… чем могу служить?

Витторио прошёл внутрь, оглядел полки: мешки с кофе, кувшины с мёдом, связки перца, пачки английского чая Lipton (явно поставка через Джибути). Майор Руджери остался у двери, скрестив руки. Двое в штатском вошли следом и встали по бокам.

— Тэкле Хайле Гэбрэ-Микаэль, верно? — спросил генерал спокойно.

— Да, эксцеленца. Это я. Вся округа меня знает.

— Хорошо. Тогда вы знаете, кто я.

Тэкле снова поклонился. Руки у него теперь были сложены перед собой, пальцы переплетены.

— Садитесь, — Витторио указал на табурет за прилавком. Сам же остался стоять. — Нам нужно поговорить о вашем недавнем знакомом. Молодой ференджи. Высокий. Светлые волосы. Говорит по-амхарски и по-тигринья без акцента. Встречались два дня назад у старого моста через Аккаки.

Лицо Тэкле изменилось. Он попытался улыбнуться, но получилось криво.

— Эксцеленца… я… много людей ко мне приходят. Торговые дела…

— Этот не торговал, — перебил Витторио. — Он говорил с вами долго. Потом пошёл в английский квартал. Назовите его имя.

Тэкле вздрогнул, посмотрел на майора, потом на двух молчаливых людей в штатском. Понял, что выхода нет.

— Он… представился как мистер Персиваль Ллевелин, эксцеленца. Сказал, что из англо-итальянской торговой компании в Асмаре. Что жил с детства в Эритрее, в Кэрэне, потом в Массауа. Родители, мол, англичане, но дела вели в Риме, потом переехали в колонии. Поэтому языки наши знает как родные. Хотел закупать кофе крупной партией, напрямую, без посредников в Джибути. Предлагал хорошую цену… в фунтах или лирах на выбор.

Витторио слушал, не меняя выражения лица. Имя было редкое, необычное: Персиваль Ллевелин. В папке «Agenti britannici» такого не было. Но теперь будет.

— И вы поверили?

Тэкле развёл руками.

— Он говорил как наш. По-тигринья — как адуйский. Даже ругнулся один раз, когда мул упёрся, чисто по-нашему. Я подумал: раз жил здесь с детства, то всё возможно. Многие ференджи детей оставляли в миссиях…

— Где он остановился?

— Сказал, что снимает дом в английском квартале, у вдовы миссис Картер. Улица Джона Белла, дом с синими ставнями. Номер телефона он не дал, сказал, что придёт сам через неделю, когда соберёт деньги.

Витторио кивнул майору. Тот коротко козырнул и вышел — передать людям, чтобы немедленно ехали по адресу.

— Письмо он вам оставил? Записку? Что-нибудь?

Тэкле покачал головой.

— Нет, эксцеленца. Только устно договорились. Он сказал, что доверяет мне, потому что я из Тиграя, а он много лет прожил среди тиграйцев.

Генерал подошёл ближе к прилавку. Тэкле невольно отшатнулся.

— Послушайте внимательно, уолдэ-нэгэст, — сказал Витторио тихо. — Если этот Ллевелин появится снова — вы немедленно дадите знать. Лично мне или капитану Бьянки. Если я узнаю, что вы скрыли хоть одну встречу — лавку закроют, товары конфискуют, а вас отправят на Нокра. Понятно?

Тэкле пошатнулся и кивнул.

— Понятно, эксцеленца. Клянусь вам, сразу же сообщу.

— И ещё. Эти часы, — Витторио указал взглядом на запястье торговца, — откуда?

— Купил… у одного грека… в прошлом месяце…

— Хорошо. Оставьте себе. Пока.

Генерал развернулся и пошёл к выходу. У порога остановился.

— И закройте лавку на сегодня. На всякий случай.

Когда они вышли на площадь, солнце уже жгло немилосердно. Майор Руджери подбежал к генералу.

— Дом нашли, эксцеленца. Улица Джона Белла, номер семь. Вдова Картер подтверждает: снимает комнату молодой англичанин, приехал десять дней назад. Платит наличными, лирами. Вчера вечером ушёл и пока ещё не вернулся.

Витторио посмотрел на небо и прищурился.

— Значит, почуял. Или предупредили.

Он сел в машину.

— Поедем туда. Хочу поговорить лично.

Дом миссис Картер был типичным для английского квартала: одноэтажный, с верандой, обвитой бугенвиллеей, ставни выкрашены в синий. Во дворе стоял старый «Моррис», покрытый пылью. Дверь открыла сама вдова — сухопарая англичанка лет шестидесяти, в платье с высоким воротником, несмотря на жару.

— Господин генерал? — удивилась она. — Чем обязана?

— Ваш постоялец, мадам. Мистер Ллевелин. Где он?

— Уехал вчера вечером. Сказал, что в Дэбрэ-Зэйт, по делам. Оставил деньги за месяц вперёд. Очень вежливый молодой человек…

Витторио прошёл в комнату, не спрашивая разрешения. Комната была небольшая и чистая. В ней была железная кровать, шкаф, стол у окна. На столе лежала раскрытая книга (амхарская грамматика Берхане-Марьям), несколько карандашей и блокнот. Он открыл блокнот. Пустые страницы, только на первой — аккуратным почерком: «Täkle Haylä — Arba Lijoch — 40 qunni coffee — £3 per qunni».

В шкафу висело две рубашки, брюки хаки, запасные ботинки. В ящике стола был паспорт на имя Percival Llewelyn, 28 лет, место рождения — Cardiff, Wales. Фотография совпадала: молодой, светловолосый, лицо узкое, глаза светлые. В паспорте штампы: въезд в Джибути 18 апреля 1935, въезда в Массауа — нет.

Витторио закрыл паспорт и положил в карман.

— Майор, — сказал он, выходя на веранду, — объявите его в розыск по всей колонии. Фотография будет через час. Имя — Персиваль Ллевелин. Он, вероятно, вооружён. Но я бы предпочёл взять его живым, если получится.

Руджери кивнул.

— И ещё, — добавил генерал, глядя на горы, — пошлите людей в Адуу. Пусть проверят, был ли в Кэрэне или Массауа мальчик с таким именем в английской миссии лет пятнадцать-двадцать назад.

Он сел в машину и откинулся на спинку сиденья. Жара стояла уже невыносимая.

Теперь у него было имя. Настоящее или нет — не важно. Была фотография. И был человек, который его видел и запомнил.

Оставалось только ждать, пока его не найдут. Или хотя бы узнают, куда он мог сбежать.

— Домой, — сказал он водителю. — И принесите мне холодного вина. Сегодня будет долгий день.