В этот момент я проснулась, испуганная, сбитая с толку. Хлопковая пижама прилипла к телу от холодного пота. Сердце колотилось так, что казалось, будто оно вот-вот вырвется наружу.

Я пролежала так до самого рассвета, дожидаясь, пока тревога хоть немного отпустит. К тому времени, когда парни ушли, и захлопнулась входная дверь, я снова могла дышать. Убедившись, что одна, я встаю с кровати и снимаю с себя промокшую за ночь одежду. Я взяла с собой немного вещей, уезжать нужно было быстро. Схватив свежую одежду и косметичку, я направляюсь в душ.

Ванная небольшая, но выглядит чище, чем вчера вечером. Похоже, Аксель сказал Риду привести её в порядок. У Риза отдельная ванная, примыкающая к его комнате, и, насколько я знаю, четвертый сосед по дому, Джефферсон, редко ночует дома. В воздухе висит отчётливый «мужской» запах, а на подоконнике выстроилась коллекция средств по уходу. Я включаю воду, обжигающе горячую, такую, что должна смыть и дорожную пыль, и ночной кошмар, и задаюсь вопросом: а не разрушила ли я свою жизнь?

Как сказал Аксель, мне двадцать, и я сбежала. Из дома, от родителей, от жениха.

Но, возможно, всё ещё хуже. Возможно, я просто трусиха.

Например, я так и не включила телефон с тех пор, как уехала. Не хотела, чтобы кто-то отследил меня через семейное приложение. Или не хотела передумать, получив сообщение или звонок. А теперь, при свете дня, это всё кажется слишком сложной задачей. Реальность. Реальность, с которой просто невозможно справиться.

С мокрыми волосами я спускаюсь вниз. Кажется, здесь взорвалась бомба. Пицца, пивные бутылки и банки остались на журнальном столике с прошлого вечера. Кухня и так была не особо чистой, а теперь на ней появился новый слой мусора — следы от мужского завтрака. Миски с остатками хлопьев, пустой кувшин из-под молока, грязная посуда в раковине и еда, оставленная на столе. Меня пробирает дрожь.

До меня доходили слухи, но теперь я знаю точно: парни — настоящие свиньи.

Быстро осматриваю первый этаж. Пространство открытое: кухня, столовая и гостиная. Рядом с телевизором и игровой приставкой двустворчатые французские двери. Окна закрашены. Я пробую повернуть ручку, дверь открывается, и я выхожу на маленькую закрытую веранду. Здесь прохладно, явно нет хорошей изоляции от зимнего воздуха. В углу стоит потрёпанный, но на вид удобный диван, а на стене висят два горных велосипеда. Я возвращаюсь в гостиную и закрываю за собой дверь.

Моя жизнь сейчас полный хаос, но есть одна вещь, которая всегда помогает мне почувствовать себя лучше и это наведение порядка. И, похоже, нет места, где он был бы нужнее, чем в этом доме. В каком-то смысле я даже воспринимаю это как подарок. Возможность отвлечься от того, что я избегаю телефона, жениха и свою семью.

— С чего вообще начать? — бормочу я, оглядывая комнату.

Заметив прачечную рядом с кухней, я направляюсь туда. Как и следовало ожидать, на полках над стиральной машиной и сушилкой есть нормальные чистящие средства. Я хватаю всё необходимое и замечаю колонку над раковиной. Нажимаю на воспроизведение текущей песни, и комната наполняется громкой, бодрой, попсовой композицией. Я её не знаю, но с отцом Дэвида, работающим музыкальным наставником, и тем воспитанием, которое мы получали, я вообще нечасто слушаю какую-либо музыку, кроме религиозной.

Что бы там ни пела эта девушка, энергии в её голосе хоть отбавляй, а именно это мне сейчас и нужно. Засучив рукава, я наполняю раковину горячей мыльной водой и принимаюсь за работу.

— Можешь забрать мои ботинки, мою машину и даже мое сердце, но мои слова тебе не достанутся, и, уж тем более, ты ни за что не получишь моего кота…

Пою слова песни во весь голос, пока я заглядываю в духовку, наблюдая, как на запеканке пузырится расплавленный сыр. Я уже час гоняю эту композицию на повторе и с каждым разом её строчки все больше разворачивают тугой многолетний узел в груди.

— Потому что ты…

— Шелби?

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. В дверях стоит мой брат со своими тремя соседями по дому за спиной, которые явно забавляются моим выступлением.

— Господи, — я делаю глубокий вдох, — вы меня напугали.

— Тебя было слышно за два дома отсюда, — он бросает сумку на пол, прищуривается. — Подожди, ты плачешь?

— Нет. — Я смахиваю с щеки большую горячую слезу. — Да. Просто… Эта музыка. Она как будто говорит со мной.

— Ага. — Один из парней, которого я раньше не встречала, но видела на фотках в ChattySnap Акселя, ухмыляется, закрывая дверь. Он высокий. Выше всех остальных. Широкоплечий, с лохматыми светлыми волосами, которые красиво обрамляют резкие, четко очерченные черты лица. — Ты «флокнулась».

— Что? — Я напрягаюсь, чувствуя, как щеки заливает жар. Это что, какой-то студенческий сленг, который я не знаю? Честно говоря, любое слово, произнесенное этим парнем, будет звучать так, будто в нем есть скрытый намек.

— Флокнутые, — повторяет он. — Так называют фанатов Ингрид Флоктон.

Рид закатывает глаза и бурчит:

— Ну вот, началось.

— Я, кстати, Джефферсон. — Он снова улыбается, и на его щеке появляется ямочка, настолько очаровательная, что кажется, будто на меня направили лампочку в тысячу ватт.

— Она такая настоящая, — я качаю головой. — В ее песнях поётся именно о том, что я чувствую. Боль. Гнев. Отчаяние. Но больше всего я чувствую силу.

— Шел, — Аксель оглядывает комнату, его глаза быстро пробегают по порядку, которого явно не было, когда он уходил. — Скажи мне, что это не ты здесь всё убрала.

Я пожимаю плечами:

— Мне нужно было чем-то заняться. И это благодарность за то, что разрешили остаться.

Рид втягивает носом воздух, и я невольно отмечаю синяк на его губе.

— Это что, пахнет едой?

— Ох! — Я бросаюсь к духовке, на ходу натягивая прихватки. Открываю дверцу и в лицо ударяет волна горячего воздуха. — Нашла в холодильнике ингредиенты, решила сделать запеканку. Думала, вы, наверное, голодные после целого дня вне дома.

— Да, черт возьми, мы очень голодны, — Джефферсон тут же оказывается рядом. Риз тоже подтягивается, открывает шкаф и достает тарелки.

После того как я достаю из духовки первую запеканку и ставлю ее на стол, я поворачиваюсь за второй. Аксель вдруг хватает меня за запястье.

— Стоять! Никто ничего не ест. Ни кусочка. — Он бросает строгий взгляд на ребят. Рид уже занес ложку над горячим блюдом, но останавливается. — Мы сейчас вернемся.

Я ставлю вторую запеканку и спотыкаюсь, когда Аксель утаскивает меня в подсобку.

— Я знаю, что ты привыкла дома делать такие вещи, но здесь ты нам не прислуга, не кухарка, ясно?

— Я знаю. Но мне было приятно сделать это. — Меня воспитали в служении. Я делала это всю жизнь. Это не плохо. Но я вижу в глазах брата темный блеск. Он так не считает. Для него это очередное доказательство, что я привыкла слишком много отдавать, ничего не получая взамен. Но разве я могу по-другому?

— Просто знай, что никто этого не ждет, ладно? Эти животные вполне способны сами о себе позаботиться, даже если иногда кажется, что нет.

— Поняла. — Я толкаю его обратно в кухню. — Думаю, ты уже достаточно их помучил.

Он ухмыляется, обнимает меня за плечи, когда мы возвращаемся.

— Шелби ест первая, — заявляет он, выхватывая тарелку из рук Джефферсона и протягивая мне.

Риз предлагает мне свою вилку, а Рид зачерпывает ложкой дымящееся куриное рагу с рисом.

Я сажусь за стол, и парни, с тарелками, полными запеканки, следуют за мной.

— Чёрт, это так вкусно, — говорит Джефферсон с набитым ртом.

— Итак, Шелби, — начинает Риз невинным голосом, — у тебя есть какие-нибудь секретики про Акселя? Стыдные истории из детства? Компрометирующие семейные фото?

— Хорошая попытка, — отзывается Акс, поднимая вилку с сырным рисом. — Я открытая книга. Никаких тайн.

— Ну же, у тебя должно быть что-то на него, — говорит Джефферсон, его стальные серые глаза умоляют. — Что-то получше, чем его неизбежные сожаления по поводу всех этих татуировок.