— Ага. Поможешь оказаться в твоей постели.

— Нет, — отрезаю я, смотря ему прямо в глаза. — Я помог ей почувствовать себя увереннее. Водил ее по магазинам, поддерживал, когда она устроилась на работу, проводил с ней время, когда ей было одиноко, и да, говорил ей, что считаю её бывшего придурком, который ее не заслуживает.

Аксель скрещивает руки на груди, защищаясь.

— То есть всё то, чего я не сделал. Кроме части про придурка, это я говорил постоянно.

Я перевожу взгляд на Риза и Твайлер.

— Можете оставить нас на минутку?

Риз поднимает бровь, глядя на Акселя.

— Обещаешь вести себя прилично и не ломать ничего, что ещё пригодится на льду?

— Всё нормально, — говорит Аксель. И звучит так, будто правда нормально. Посмотрим.

— Мы уходим, — говорит Твайлер, осматривая беспорядок в комнате. — И вы это всё приберёте, ясно?

— Понял, ДиТи, — отзывается он, используя её прозвище.

Когда мы остаёмся вдвоём, я смотрю ему в глаза.

— Ты дал Шелби безопасное место, когда ей это было нужно. Это важнее всего остального. Ты в курсе моего прошлого, но я все равно не могу объяснить, как много это значит. Конечно, Шелби никогда не рисковала оказаться бездомной или лишиться семьи, но уйти из дома, пойти против родителей и расстаться с Дэвидом было смело. И это было страшно. Она очень храбрая.

В его глазах мелькает понимание.

— Она Рейкстроу.

— Ага, — я киваю. — Ей нужно было чуть больше, чем ей мог дать ты. И тогда мне самому тоже было нужно что-то.

Аксель сжимает кулак, и я уже думаю, что он сейчас опять полезет драться, но вместо этого просто спрашивает.

— Ты хорошо к ней относился?

— Об этом тебе лучше спросить у неё. Но я не оказывал ни малейшего давления. Скорее наоборот, позволял ей брать на себя инициативу, насколько это было возможно.

Он морщится. Старший брат, до мозга костей. Я чувствую себя идиотом, но всё равно говорю.

— В ночь перед её отъездом я сказал, что люблю её. — Он поднимает глаза, удивлённый. — Я также сказал ей, что знаю обо всём неразрешенном дерьме, с которым она должна разобраться дома. Может, это её и испугало. Может, я всё испортил. Не знаю, брат.

Он скривился и выругался себе под нос.

— Что?

— Мы оба могли всё сделать иначе.

— В каком смысле?

— Она спрашивала меня, стоит ли ей остаться. А я сказал, что в этом нет смысла. Мать не собиралась отступать. А потом ещё и эти цветы…

— И я сказал то, что сказал, — заканчиваю я.

Мы оба замолкаем на несколько секунд. Пока я не спрашиваю.

— Есть идеи, как это всё разрулить?

И он улыбается. Первая улыбка за весь этот вечер.

— Думаю, есть.

Шелби

Старинные часы тихо тикают в тишине комнаты. Каждый ход стрелки перекликается с плавным взмахом маятника внутри тёмного, полированного корпуса из красного дерева. Я сижу за небольшим квадратным столом. Тем самым, за которым мой отец обычно читает молитвы или пишет свои проповеди. Будучи детьми, мы с Акселем часто делали здесь уроки, разложив книги по блестящей поверхности. Сегодня стол пуст. Только четыре чашки чая и кожаная папка, лежащая перед отцом. Остальные стулья заняты отцом Дэвида и самим Дэвидом.

Это первый раз, когда я вижу его с тех пор, как вернулась домой. Первая реакция, которую он выдаёт, молча отодвигает для меня стул со спокойной, безмятежной улыбкой. Я поправляю подол платья, сажусь и собираюсь с духом. Ну что ж. Пришло время все обсудить.

Когда два дня назад я появилась у порога без предупреждения, с сумкой в руках и приехавшая на попутке, мама была в равной степени поражена и моим внезапным приездом, и видом, в котором я предстала. Её взгляд на свитер, сползающий с плеча, и обтягивающие джинсы, был более чем красноречив. Но она просто обняла меня, прошептала: «я знала, что ты вернёшься» и отправила переодеваться.

С тех пор я почти ничего не делала, только спала и листала в телефоне новости о последней игре «Уиттмора». Они выиграли, но даже мне, дилетанту, было понятно, они справились еле-еле. Все члены команды выглядели разочарованными, покидая лёд. Рид получил серьёзную травму и схлопотал штраф. Мне стоило огромных усилий не написать ему, не спросить, как он. Но я ведь ушла не просто так.

Я слишком быстро и слишком глубоко увязла в отношениях с Ридом Уайлдером. Мне нужно было пространство для размышления. Желательно размером в пару тысяч миль.

Но прятаться вечно не получится. И вчера вечером перед сном мне сообщили, что утром состоится встреча с семьёй Дэвида. Явка обязательна. Наряд соответствующий. Поэтому сейчас на мне одно из тех платьев, что всё ещё висят в моём шкафу. Ниже колена, нежно-голубое, с мелким цветочным узором. А наши матери, как ни в чём не бывало, на кухне готовят обед для двух семейств.

Вот она, идеальная картинка, к которой они так стремятся. Но меня такое поведение присутствующих не успокаивает. Скорее наоборот.

— Спасибо, что пришли, — начинает отец, глядя на преподобного Джонса и Дэвида. — Я понимаю, что для обеих семей это было непростое время. Мы ценим ваше терпение.

— Разумеется, — отвечает Джонс с улыбкой. — Мы всей душой желаем, чтобы наши семьи всё-таки соединились узами брака.

Отец поворачивается ко мне.

— Шелби, полагаю, первым делом будет правильно принести извинения Дэвиду и его отцу.

Извинения? Этого следовало ожидать.

Я делаю глубокий вдох.

— Мой побег был незрелым и неуважительным, — произношу я, хотя на самом деле нисколько об этом не жалею. — Меня просто захлестнуло. Всё происходило слишком быстро.

Ага, а ещё всё решалось без моего участия. Не добавляю я вслух, хотя сердце начинает биться чаще.

Отец прекрасно понимает, что в моей реплике не прозвучало ни капли раскаяния, но рядом со мной Дэвид одаривает меня мягкой, почти благодарной улыбкой.

— Это понятно, — отзывается преподобный Джонс с той же доброжелательностью. — Ты не первая невеста, у которой в последний момент сдают нервы. Но важно помнить, что ты можешь положиться на Дэвида. Он станет главой твоего дома. Это его долг заботиться о тебе.

Мне не очень нравится то, о чём говорит преподобный Джонс, но он, похоже, готов закрыть глаза на всё, если мы просто сможем двигаться дальше.

— Я, со своей стороны, — вмешивается отец, — считаю, что пора оставить прошлое позади и сосредоточиться на будущем.

Он открывает кожаную папку, извлекая несколько листов бумаги.

— Предлагаю официально подписать документы и двигаться вперёд.

Я смотрю через стол на бумаги, но не могу разобрать ни слова.

— Что это?

— Просто брачный договор, — отвечает он с лёгкой небрежностью в голосе.

— Чей именно договор?

— Тот самый между тобой, Дэвидом и нашими семьями.

Чувство беспокойства оседает в горле. Уже давно я не чувствовала этого — настоящей, почти физически ощущаемой тревоги. Делаю глубокий вдох.

— Я раньше этого не видела.

— Не тебе об этом беспокоиться, милая. Это касается только Джонсов и меня.

Кровь стучит в ушах, будто предупреждение.

— То есть, вы вдвоём составили брачный договор для меня и Дэвида не поговорив с нами?

— Не драматизируй. Это всего лишь подобие брачного контракта, но основанное на ценностях и достоинствах наших семей.

Еле сдерживаясь, чтобы не сорваться, беру себя в руки и перевожу взгляд на Дэвида.

— Ты знал об этом?

Он моргает, его лицо смесь растерянности и какого-то жалкого удивления. Ищет глазами поддержку у отцов. Я тянусь через стол, обхватываю ладонями его лицо.

— Шелби! — восклицает мой отец.

— Дэвид, ты знал об этом?

— Я… э… я… — он сбивается, и я теряю терпение.

— Да ответь мне, мать твою, ты знал или нет?!

— Хватит! — рявкает отец, и вся его показная вежливость рушится. — Таких выражений в этом доме я не потерплю!