— Вы же мама Рида, верно? — уточняет Надя.

— Да, — с гордой улыбкой кивает она. На ней не только фиолетовое джерси, как у нас, но и значок на груди с фотографией Рида.

— Я Надя, девушка Акселя, а это Шелби, его сестра.

— Ах, Аксель, — лицо женщины озаряется, как будто она услышала имя родного сына. — Этот парень может выглядеть сурово, со всеми этими татуировками и пирсингом, но внутри он настоящий мишка.

Надя смеётся, кивая.

— Вот именно! Пытается казаться таким брутальным, но на деле самый добрый и щедрый человек, которого я знаю.

Я тоже знаю это о брате. Но признать это вслух сложно. Мы стали так далеки за последние годы. Он ушёл в свою жизнь, а я осталась дома, в пустоте между ожиданиями родителей и собственными мечтами, которых у меня, кажется, уже и не было. Когда мы виделись в последний раз в родительском доме, его глаза не лгали. Он был разочарован. Не мной, а тем, что я выбрала покорность и послушание вместо борьбы.

— Время, которое они тратят на такие мероприятия, — говорит мама Рида, указывая на каток, — кажется незначительным, но на самом деле может полностью изменить чью-то жизнь.

Теперь я это вижу, никто там не бездельничает. Игроки вовлечены целиком и с душой. Каждому ребёнку уделено внимание, каждый чувствует себя значимым.

— Рид впервые пришёл сюда ребёнком, — продолжает она. — Именно после такого дня он влюбился в хоккей и быстро его освоил.

— А он всегда был одарённым художником? — не удерживаюсь я. Мне хочется знать о нём больше. Всё, что можно.

— Всегда. Это в нём с рождения, но сидеть в своей комнате со скетчбуком ему было недостаточно. Ему нужно было двигаться и выплескивать энергию. Ему также нужно было стать частью команды.

— Похоже, вы предоставили ему много возможностей.

Она пожимает плечами, не сводя взгляда с сына, скользящего по льду.

— Помимо того, чтобы дать ребёнку безопасный дом, это, пожалуй, одно из самых важных вещей, что может сделать родитель.

Она поворачивается ко мне.

— Уверена, твои родители тоже многим пожертвовали, чтобы Аксель добрался до такого уровня?

— Эм… не совсем, — признаюсь я. — Мы из Техаса, а мой отец пастор. Он всегда хотел, чтобы мы были вовлечены в церковную жизнь. Футбол или бейсбол ещё могли бы подойти, наверное, но хоккей? Хоккей Аксель нашёл сам.

Она внимательно смотрит на меня, не говоря ни слова.

— Пожалуй, это и объясняет его настойчивость.

Мои родители действительно обеспечили нас домом. Но возможностями нет. Если что-то не совпадало с их видением мира, это просто не имело значения.

Из динамиков резко раздаётся громкий сигнал, и голос объявляет, что открылась зона с угощениями. Это заставляет детей и игроков сойти со льда, чтобы снять экипировку.

Следующий час проносится в тумане пиццы, хот-догов и начос. Смех вокруг заражает своей искренностью, и я не могу отвести глаз от Рида, наблюдая, как он с головой уходит в общение с детьми. Меня охватывает лёгкое беспокойство и я начинаю делать то, что у меня получается лучше всего. Перемещаюсь между столами, хватаю использованные тарелки и стаканы. Всегда чувствую себя наиболее уверенно, когда делаю что-то руками. Я жонглирую стопкой, когда резкий, бьющий по ушам свисток прорывается сквозь болтовню, и все взгляды устремляются туда, где Риз стоит во главе группы.

— Теперь, когда мы сыты и согрелись, — говорит он, — тренер Брайант разрешил нам провести экскурсию по раздевалке и просмотровой комнате. Но сначала уберите за собой мусор. А потом обязательно поблагодарите Шелби, она сделала почти всё за вас.

Он подмигивает мне, и мои щёки вспыхивают от смущения. Один за другим дети подходят, бросают мусор в бак и каждый говорит мне «спасибо».

— Не за что, — говорю я каждому из них, пока дети не уходят. И тут передо мной вырастает целая шеренга здоровяков-хоккеистов.

— Спасибо, Шел, — говорит с озорной усмешкой Эмерсон.

Они проходят мимо один за другим, а в конце появляется Аксель.

— Я же уже говорил тебе, убирать за всеми, не твоя работа.

Скрещиваю руки на груди и бросаю на него многозначительный взгляд.

— То же самое я могу сказать и тебе.

Он ухмыляется и в следующую секунду резко притягивает меня к себе, в свои нелепые медвежьи объятия. Я протестую, пытаюсь вырваться, но он, как всегда, невыносим, и упрямо держит, пока Надя не приходит мне на помощь и не оттаскивает его прочь.

— Спасибо, — шепчу я ей, поправляя помятую футболку.

Когда уходит последний игрок, я ловлю себя на том, что ищу глазами Рида. Но его нигде нет. И, наверное, так даже лучше. Чем меньше мы взаимодействуем на людях, тем спокойнее будет, по крайней мере, так должно быть.

В это время родители рассаживаются на собрание, обсуждают местные детские команды. Надя извиняется и уходит в туалет, а я замечаю Твайлер, машущую мне через комнату.

— Я закончила, — говорит она, остановившись у двери, ведущей в раздевалки. — Остаток дня в основном для приёмных семей и детей. Если ты готова уходить, мне нужно только забрать свои вещи, и мы можем выйти через заднюю дверь. Надя сказала, что встретит нас там.

— Отлично, — киваю я.

— Ты сегодня не работаешь?

— Нет, — отвечаю, следуя за ней по лестнице. — Так как сейчас неделя перерыва в играх, и Майк считает, что сегодня большой наплыв народа не ожидается.

Внизу массивные двустворчатые двери с изображением талисмана команды барсука, а над ними красуется надпись «Уиттмор». Твайлер подносит карту к считывателю, и дверь мягко открывается. Мы оказываемся в зоне игроков.

Из коридора доносится шум голосов.

— Это просмотровая, они там сейчас с детьми, — поясняет она. — Подожди здесь, я только положу эти вещи и заберу свои.

Она скрывается за дверью с надписью «Тренерская», а из конца коридора доносится голос Риза, который просит всех быть немного потише. Любопытство берёт верх, и я медленно иду вперёд, заглядывая в приоткрытую дверь. Я слышала, как мой брат и его друзья упоминали, что смотрят записи матчей, но тогда я не до конца осознавала, что у них, по сути, свой собственный кинотеатр. Сегодня все уютные кресла заняты детьми, а игроки стоят вдоль стен, будто охраняя их. К моему удивлению, в центре внимания не Риз и не тренер Брайант.

Это Рид.

— Знаю, в это трудно поверить, но когда-то я был тощим мальчишкой, сидящим на точно таком же месте, как вы сейчас, — начинает он, с тёплой улыбкой обводя взглядом комнату. — Ну, может, не совсем на таком, кресла обновили пару лет назад, но я тоже приходил на День Семьи в Уиттморе со своими приёмными родителями.

В комнате раздаётся лёгкий гул удивления не только среди детей, но и от некоторых его товарищей по команде.

— Я прошёл через множество семей. Восемь, если быть точным. И, наконец, попал в дом, где родители, вместо того, чтобы посчитать меня слишком неудобным или слишком энергичным, решили найти выход для моей энергии. Было тяжело. Я отставал от остальных, ведь они занимались с четырёх лет, ездили по лагерям, тренировались. А я был новичком. Но что-то щёлкнуло. Команда и тренеры стали для меня второй, а потом и третьей семьёй.

Он разворачивается, показывая спину своей игровой формы, на ней вышито Уайлдер 08.

— Восемь семей. — Он снова поворачивается к детям. — Когда я пришёл в комаду Уиттмора, мне позволили выбрать номер. Я выбрал восьмёрку. Я не хотел забывать тот путь, что прошёл. Хотел, чтобы у меня перед глазами всегда было напоминание о том, сколько пришлось преодолеть, чтобы, наконец, оказаться в безопасности, среди своих. Найти ту самую команду.

Его взгляд поднимается и встречается с моим. Он знает, что я стою здесь и с замиранием сердца слушаю его речь.

— Может, хоккей и не ваш спорт. Но где-то там есть та самая семья. Та самая команда. И вы обязательно найдёте своё место.

Он снова смотрит прямо на меня, мимо всех остальных. И в этой настойчивой, почти обнажённой искренности его взгляда я чувствую тепло, незнакомое, но такое родное.