Моя выдержка трещит по швам, и я с трудом держу себя в руках, чтобы просто не сорваться и не побежать в палату.

— Он пришел в себя, — наконец-то произносит Лена, переводя взгляд с меня на Кира, и обратно, — врачи разрешили его навещать, но недолго и не говорите хором.

Я безостановочно киваю на каждое сказанное слово, чувствуя, как ноги гудят от нетерпения и, выдохнув короткое «спасибо», тут же срываюсь с места и несусь на всех парах по коридору.

Остановившись около двери и стараясь отдышаться, я только сейчас замечаю, что Кира нет рядом. Я непонимающе поворачиваюсь и вижу, как он быстрым шагом направляется ко мне. Неужели он отстал? Но как можно, если теперь там лежит живой и ждущий нас Игорь? Мы на секунду сталкиваемся взглядами с Киром, но он тут же отводит глаза и широкими шагами преодолевает последнее разделяющее нас расстояние. На задворках сознание мелькает мысль, что я сделала что-то не так, но я быстро отгоняю ее, ведь нет ничего важнее, чем лежащий по ту сторону балбес.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, смотря на белую поверхность, и чувствую, как нервы натягиваются до предела, грозясь разорваться. Не выдерживаю и коротко стучу, сразу же хватаясь за ручку. Миг и дверь покорно подается, а перед глазами предстает картина, которая навсегда останется в моей памяти: Игорь с забинтованной рукой и ссадинами на лице, сидит на койке, откинувшись на подушки и, тихо матерясь себе под нос, пытается почистить мандаринку. Облегченный полувздох-полувсхлип вырывается из горла, а на глаза мгновенно наворачиваются слезы. Игорь отрывается от оранжевой кожурки и задорно улыбается, слегка шевеля загипсованной рукой.

— О, привет, народ, я живой.

Я срываюсь с места не в силах больше выносить это расстояние и со всех ног налетаю на Игоря, бросаясь ему на шею. Он тяжело выдыхает и, кажется, смеется, но я не слышу, ничего не слышу, лишь чувствую тепло его тела и ощущаю тот самый, сладковатый медовый запах. Сильнее утыкаюсь в его шею, шумно втягивая такой внезапно ставший необходимым, как воздух аромат. Игорь мягко обнимает меня за спину здоровой рукой и что-то шепчет мне на ухо, а я могу только неверяще мотать головой и закрывать глаза, как ребенок, все ближе притягивая его к себе. Игорь успокаивающе гладит меня по спине и табун мурашек разбегается по телу, отдаваясь теплом в каждой клетке. Необъяснимое чувство умиротворения разливается внутри, дыхание выравнивается и сердце снова начинает оживленно биться в груди.

— Ну ты че, мелкая, ты чего слюни пускаешь, — шутливо тянет Игорь, и мой счастливый смех наполняет палату. Я смеюсь до колик в животе, не в силах остановиться и только чувствую, как слезы ручьем льются по щекам.

Игорь еле слышно охает, и я ненадолго отстраняюсь, сажусь на койку, и кладу руку на его ладони. Взгляд цепляется за недочищенную мандаринку, и я тяну к ней свободную руку, попутно следя, как Игорь с легкой улыбкой откидывается на подушки и смотрит за мою спину.

— Я рад, что ты в относительном порядке, друг, — я оборачиваюсь на подошедшего к нам Кирю, но он не смотрит на меня, полностью занятый осмотром увечий Игоря, —ты нас всех здорово напугал, но об этом мы с тобой еще отдельно поговорим, когда отойдешь.

— Да, Лена уже устроила мне хорошую взбучку, впрочем, заслуженно.

Игорь неприятно морщится и кивает на фрукт в моих руках.

— Ну что там по мандаринкам? Эй, хорош плакать, а то соленый будет.

— Не будет, — теплая усмешка касается моих губ, и я с готовностью высыпаю очищенные дольки в протянутую ладонь. Наши пальцы на секунду соприкасаются и мелкие разряды тока приятно укалывают подушечки, проходят по фалангам и устремляются дальше. Я слегка вздрагиваю и зачарованным взглядом смотрю на Игоря, как ни в чем не бывало приготовившегося поглощать дольку за долькой.

Бесконечное количество мандаринок, апельсинок и шоколадок выздоровлению не способствуют, ровно как и ежедневная забота со стороны всех неравнодушных, это я знаю не понаслышке. Ведь по началу горы сладостей и разнообразных фруктов, приправленные любовью и лаской близких людей, вызывали дикий, почти детский восторг, однако грань между заботой и чрезмерной, удушающей опекой оказалась настолько тонкой, что, просидев столько времени в этом коконе, я был готов едва ли не крабиком ползти к выходу при любой удобной возможности.

Впрочем, последних было не так много, точнее не было вовсе, поскольку по некому абсолютно непонятному мне замыслу, каждый считал своим долгом не оставлять меня одного, и сиднем сидеть рядом, так что через-пару тройку дней даже моя любовь к общения помахала мне рукой, а язык сам собой прирос к небу.

Сегодняшний день, очевидно, исключением становится не планирует, а список посетителей, к моему сожалению, достиг максимума. Единственным позитивным моментом во всей этой истории является моя, свежеосвобожденная от оков из бинтов и всякой всячины нога. Как выяснилось, я обошелся небольшой трещиной.

Ожидаемый стук прерывает мои размышления и я, даже не пытаясь скорчить счастливое лицо, смотрю на входящего. В проеме показывается заметно округлившийся живот, и я радостно выдыхаю. С Ленкой можно и помолчать, к тому же, надолго она никогда не задерживается. Однако стоит воздуху облегченно покинуть мои легкие, как за вошедшей в комнату сестрой, показывается высокая хмурая фигура. Я едва сдерживаю обреченный стон, и судя по кислому выражению лица Лебедева, он тоже не в восторге от подобной встречи.

— Опа, лебедята приплыли. А ты че такой печальный? По озеру скучаешь? — язык нещадно саднит от предвкушения новой жертвы, и я с воодушевлением начинаю практиковаться.

Былые мысли о спокойствии и тишине умолкают до лучших времен, какое тут умиротворение, глядя на эту непроницаемую рожу.

— Я знала, что тебе понравится, — машет рукой Лена, уже во всю раскладывая новые вкусности в прикроватную тумбочку. — Развлекайтесь.

— Спасибо за подарочек, жаль ленточкой не перевязала, — моя счастливая улыбка особого энтузиазма у Лебедева не вызывает, и только угрюмо кривится, делая вид, что меня тут нет, и он вообще заблудился. — А он что, не говорящий? Я то думал, уже научила, хотя ты такая же.

— Игорь, — предостерегающе обращается ко мне сестра, но смешинки в ее глазах все портят, — мандаринку почистить?

— Нет, а то я скоро подростком от них стану, с прыщами на неприличном месте, — Лена шепчет что-то нечленораздельное, и мягко улыбается, качая головой. Из темного угла слышится тяжелый вздох и я не преминув пользуюсь шансом. — А у тебя уже поди есть, Мишаня?

— Господи, сколько ты можешь говорить.

— Много, и тебя стараюсь научить, раз уж Ленка не берется, — я кидаю лукавый взгляд на сестру, но она упорно делает вид, что ничего не слышит и не видит, однако слабая улыбка все же проскальзывает на ее лице.

— В такие моменты я понимаю, насколько мне повезло, что вы не кровные родственники.

— Ну естественно, я бы за тебя не вышел, ты же нудный, как пенек, да и вообще вы, конечно, парочка старцев у меня.

— Зато у тебя, я смотрю, жизнь бурлит.

— Бурлит, кипит, пылает, — согласно киваю и довольно вытаскиваю ногу из-под одеяла, шевеля пальцами, — вот смотри, как новая, скоро и рука появится.

Лебедев мой юмор оценивать категорически не хочет и по-прежнему смотрит на меня, как на восьмое чудо света, криво усмехаясь.

— Смотри, Белов, доиграешься и хороводы вокруг тебя все будут водить в другом месте.

— Миша, — восклицает Лена, метнув укоризненный взгляд на мужа, и я бы сам рад возмутиться, вот только лебеденок, как всегда, прав, а потому согласно киваю и улыбаюсь уголками губ.

— Значит, буду елочкой, а тебе посох вручим и бороду налепим, — краем глаза замечаю какое-то движение слева и мне прилетает пачка салфеток.

— Идиот, над таким не шутят.

Сестренка обиженно поджимает губы и, сложив руки над животом, строго смотрит на меня, а затем на Лебедева.

— А ты чего лыбишься? Дураки оба.