— Тшшш, малыш, все будет хорошо, слышишь, мы все решим.

— Я не хочу причинять вам боль, не хочу, чтобы вы… — сдавленно шепчу я и меня мягко отстраняют, держа за плечи и глядя мне прямо в глаза.

— Мы всегда будем друзьями, и нам хватит ума ими остаться, слышишь?

— Но как он и ты…

— Он справится с тем, что с ним происходит, и мы с тобой тоже справимся, я люблю тебя, ты любишь меня, и это единственное, что важно.

«Ты не любишь его» — вспыхивает в сознании и я слегка качаю головой, в попытке отогнать воспоминания.

— Ты не веришь мне? — Киря обеспокоенно заглядывает мне в глаза, и я не знаю, что ответить. — Лер, что не так, скажи мне.

«Чтобы ты понимала, чего хочешь на самом деле»

— Мне нужно… подумать… одной, — срывается с губ и Киря мгновенно отстраняется, непонимающе хмурясь.

— В каком смысле?

По плечу несильно хлопают и я, оторвавшись от чересчур занимательного занятия в виде лицезрения бесполезных бумажек, поворачиваюсь. Рядом садится Кир и я делаю жест бармену.

— Нет, я ничего не буду, спасибо, ты я смотрю тоже на сухой ноге, — друг кивает на кипу бумаг, лежащих прямо перед моим носом, и я устало вздыхаю.

— Да, покоя нет с этим клубом, уже и документы подписал о передаче, а оно, как на зло, неудача за неудачей.

Кир понимающе улыбается и я в который раз облегченно выдыхаю, не чувствуя даже малой доли напряжения между нами.

— У меня тоже все через одно место, то кредитку потерял, то склад сгорел, то декларацию не так бухгалтерия заполнила, или так, а налоговая уперлась, короче заколебали.

— А что с кредиткой-то? — непонимающе хмурюсь, пытаясь вспомнить хоть что-то отдаленно связанное с этим.

— Не забивай себе голову, — отмахивается Кир, — потерял, а кто-то видать подобрал и неплохо так попользовался.

— Ты не рассказывал, и когда это все приключилось? — друг морщится, словно воспоминания причиняют боль, и с тяжелым вздохом произносит: — все тогда же, когда эта… ты понял, меня подставила, а потом все так закрутилось, что я и не заметил сразу, все о Лере думал.

Кир осекается и тупит взор, а я едва успеваю поймать себя за язык, чтобы не спросить как она. Девять дней без новостей, общения и банального понимания, что происходит в ее жизни. Девять дней беспрерывной работы, ночных монологов с самим собой и попыток нормального общения с другом, впрочем, последнее можно записать, как беспрецедентный успех.

— А у тебя что за проблемы? — прерывает молчание Кир, и выжидательно смотрит на меня, на что я по-простецки хлопаю по бумажкам.

— Жопа какая-то, половина персонала решила, что в клубе завелся карманник, якобы жалоб от посетителей больше стало. Кто-то часы потерял, кто-то кольцо, а некоторые лохи вообще кредитки, — я кидаю на друга насмешливый взгляд и получаю в ответ легкий толчок в плечо. — Но это все ладно, я сказал, если кто-то хочет разбираться, пусть пишут жалобы, заявления, показания, мне без разницы, как это назовут. И что ты думаешь, хоть один из этого нетрезвого пингвинария хоть что-то более-менее разборчивое написал? Нет. Зато теперь они несут свои золотые яйца в чужие террариумы, и оттуда покрякивают, а мне разбирайся как хочешь.

— И на сколько уменьшился поток?

— Одна пятая, слухи быстро разносятся.

— Многовато, уверен, что карманника нет?

— Без понятия, в такой толкучке хрен поймаешь, да и будем честны, стащить бумажник у пьяного чувака — нехрен делать.

— Это точно.

На несколько минут снова повисает тишина и мне достаточно одного взгляда на уставившегося на стол Кира, чтобы понять причину его состояния. Я набираю побольше воздуха в легкие, готовясь начать болезненную для нас обоих тему, но Кир снова хлопает меня по плечу и наспех говорит:

— Ладно, друг, побегу, еще дел куча, будут проблемы, я всегда на связи.

Я отвечаю скупой улыбкой и устало утыкаюсь глазами в белые листы. Может отношения с Киром и наладились, однако ситуация все же медленно, но верно выводила из себя, высасывая все соки. Краем глаза вдруг замечаю, что рядом снова кто-то садится, и чья-то тонкая, очевидно, женская рука, мелькает где-то на периферии.

— Что, в вашем шведском царстве наступили темные времена? — доносится мелодичный голос, от которого желание удавиться приобретает новые и краски.

— Почем каждый раз, когда случается какой-то трындец, ты все время оказываешься рядом?

— Потому что вы не умеете жить спокойной жизнью, — в тон моему риторическому вопросу отвечает непонятно откуда свалившаяся мне на голову Наташа, и нагнувшись, пытается заглянуть мне в лицо, — серьезно, развели тут драму вокруг дурочки и скачите вокруг нее.

Я упорно давлю в себе только и ждущее момента вылиться на свободу раздражение, и молчу. Говорить с этой занозой бесполезно, а если игнорировать, то, глядишь, сама свалит. Однако Наташа не была бы Наташей, если бы не воспользовалась моим бездействием. Она придвигается ближе, слегка касаясь грудью моего плеча, и для меня это становится последней каплей.

Я резко поворачиваю голову к девчонке, едва ли не сталкиваясь с ней лбом, и твердым, непоколебимым голосом цежу:

— Тебя не учили, что вторгаться в личное пространство человека неприлично.

Наташа криво усмехается, сверкая зелеными глазами в полумраке клуба.

— Зато ты у нас о приличиях знаешь все.

— Не беси меня, девочка.

— А то что? Нарушишь мое личное пространство, — ядовито смеется она, с интересом заглядывая мне в глаза, — или твоя культура распространяется только на ее пространство.

Я на секунду отвожу взгляд, но Наташе, судя по ехидному заливистому смеху, этого предостаточно.

— Че тебе надо? — нетерпеливо спрашиваю я, чувствуя, как завожусь из-за ее всепонимающего взгляда, который она кидает на меня в перерывах между приступами хохота.

— Ну и как это было? Хотя нет, подожди, сама угадаю, — брюнетка быстро машет руками и делает наигранно задумчивое выражение лица, пока я изо всех сил стараюсь подавить желание схватить ее за шкирку и выкинуть нахрен из моего клуба, или вообще с этой планеты, — ты же у нас рыцарь, значит до горизонтальных плоскостей не дошел, на трезвую бы смелости тоже не хватило, значит, ты скорее всего приехал в драбадан и…

— Тебе в кайф, да? — мой вопрос на мгновение вызывает непонимание, явно читающееся в глазах напротив, и девчонка, чуть наклонив голову набок, уже более серьезным тоном говорит:

— Смотря что.

— В чужих ранах ковыряться.

— А разве вы не сами себе их наносите.

Теперь, очевидно, моя очередь непонимающе пялиться в ожидании пояснений.

— Ты же ее хочешь, так в чем проблема, к чему все эти страдания?

— Кир мой друг и он любит ее…

— Но это не помешало ему переспать с другой, — Наташа улыбается с абсолютно непонятным мне садистским наслаждением, — а ей отпустить поводок на недельку, несмотря на сделанное предложение, или думаешь, че твой дружок такой кислый.

— Ты о чем вообще? Какой поводок? Какая неделька? — раздражение от сказанного девчонкой бреда проходит само собой, оставляя лишь недоумение.

­— Я о том, что твоя, то есть пока не твоя, благоверная, взяла перерыв на раздумье, — приторно ласковым голосом отвечает Наташа, доверительно наклонившись еще ближе.

— Откуда ты…

— Слухи быстро расходятся.

— Следишь за нами?

— Больно надо, вашу драму и так весь город обсуждает.

Я не нахожусь, что ответить, и отворачиваюсь, рассеянным взглядом скользя по разномастной толпе.

— Слушай, давай заключим пари, — я поворачиваю голову обратно и оценивающе смотрю в хитрые зеленые глаза. От Наташи можно что угодно ожидать. — Если они разбегутся в ближайшие месяцы, скажем, три, ты будешь должен мне услугу.

Смешок сам собой вырывается у меня из груди, то ли из-за неверия в ее слова, то ли из-за перспектив, грозящих мне в случае проигрыша.

— Слабо?

Мой взгляд становится цепким, и Наташа улыбается еще шире. Знает на что давить.