Поскольку личных интересов у Элизабет не осталось, она обратила все вниманье на сестру и г-на Бингли, и череда приятных размышлений, кои породило сие наблюденье, осчастливила ее не меньше, нежели была счастлива Джейн. Мысленно Элизабет видела, как та поселится в этом самом доме в блаженстве, коим способен одарить союз подлинной любви, и в таких обстоятельствах воображала себя способной постараться полюбить даже двух сестер Бингли. Она ясно видела, что мысли г-жи Беннет устремляются к той же цели, и вознамерилась и близко к матери не подходить, дабы не услышать лишнего. Посему, когда все уселись ужинать, Элизабет сочла свое пребыванье вблизи г-жи Беннет изрядной незадачей и глубочайшим манером обозлилась, уловив, что мать ее беседует с единственной разделявшей их персоной (леди Лукас) свободно, открыто и исключительно о своих ожиданьях скорого брака Джейн с г-ном Бингли. Сей предмет воодушевлял немало, и г-жа Беннет явно не утомлялась перечисленьем достоинств подобной партии. Первейшими резонами ее довольства значилось то, что он очаровательный молодой человек, так богат и живет в каких-то трех милях от Лонгборна; а кроме того, столь утешительно знать, как привязаны две его сестры к Джейн, и быть уверенной, что они желают сего союза не меньше ее. Более того, сие открывает такие надежды для младших дочерей, поскольку брак Джейн со столь видным господином будет сталкивать ее сестер с другими богатыми мужчинами; и наконец, так приятно в ее возрасте препоручить незамужних дочерей заботам их сестры, ибо тогда самой г-же Беннет не придется вращаться в обществе чаще, нежели сие желательно. Обстоятельство это необходимо было изобразить преимуществом, ибо в подобных случаях сего требует этикет, однако в мире не нашлось бы человека, коего менее, чем г-жу Беннет в любом возрасте, услаждало бы пребыванье в четырех стенах. Она завершила свою речь, щедро желая леди Лукас такой же удачи, хотя очевидно и торжествующе полагала, что сие решительно невероятно.
Напрасно пыталась Элизабет унять поток материных слов или убедить г-жу Беннет описывать свое блаженство менее внятным шепотом, ибо, к невыразимой своей досаде, понимала, что излиянье матери по большей части слышимо г-ном Дарси, кой сидел напротив. Мать же только бранила Элизабет за подобный вздор.
— Объясни, что́ мне господин Дарси — с какой стати мне его бояться? Уж мы-то не обязаны ему никакой особой любезностью и вправе говорить что угодно, даже коли ему сие не по вкусу.
— Потише, сударыня, ради бога. Что вам выгоды обижать господина Дарси? Подобным образом вы вряд ли понравитесь его другу.
Однако что бы Элизабет ни говорила, сие не имело воздействия на мать. Та по-прежнему отчетливо излагала свои мненья. Элизабет все краснела и краснела от стыда и досады. Она поневоле то и дело устремляла взор на г-на Дарси, хотя всякий взгляд подтверждал то, чего она страшилась, ибо, хотя он не всегда смотрел на ее мать, Элизабет не приходилось сомневаться, что вниманье его сосредоточено на той неотступно. Негодующее презренье постепенно стерлось с его лица, кое засим облеклось невозмутимой и неколебимой серьезностью.
В конце концов г-жа Беннет истощилась и оставила леди Лукас, давно зевавшую над многократно повторенными восторгами, кои не питала надежды разделить, утешаться холодной ветчиной и курицею. Элизабет начала оживать. Однако покой царил недолго, ибо едва ужин завершился, заговорили о пеньи, и она в ужасе узрела, что Мэри, не заставив себя долго упрашивать, готовится развлечь общество. Элизабет глядела со значеньем, безмолвно молила, пытаясь предотвратить сие явленье услужливости, — вотще: Мэри не понимала ее знаков, возможность похвастаться успехами услаждала ее, и она запела. Элизабет, отчаянно страдая, устремила взгляд на сестру и наблюдала продвиженье той сквозь несколько куплетов с нетерпеньем, кое по завершеньи было дурно вознаграждено, ибо Мэри, средь благодарностей гостей за столом уловив подобие надежды на то, что, возможно, она в силах оказать им любезность снова, после полуминутной паузы приступила к новой песне. Способности Мэри для подобных выступлений отнюдь не годились: голос ее был слаб, а манеры жеманны. Элизабет терзалась. Она взглянула на Джейн, дабы узреть, как та сие переносит, однако Джейн очень невозмутимо беседовала с Бингли. Элизабет взглянула на его сестер и увидела, как те насмешливо переглядываются, и на Дарси, кой, впрочем, пребывал неприступно серьезен. Она взглянула на отца, умоляя его о вмешательстве, чтобы Мэри не пропела всю ночь. Тот понял намек и, едва Мэри допела вторую песню, громко произнес:
— Сего более чем довольно, дитя мое. Ты достаточно долго восторгала нас. Дозволь и прочим молодым дамам похвастать своими успехами.
Мэри, притворившись, будто не услышала, несколько сконфузилась, и Элизабет, жалея ее и жалея о реплике отца, боялась, что переживанья ее ничего хорошего не принесли. Далее к инструменту применились прочие гости.
— Если б мне, — изрек г-н Коллинз, — повезло научиться петь, я бы, конечно, с превеликим удовольствием развлек общество песнью, ибо полагаю музыку весьма невинным развлеченьем, полностью совместимым с профессией священника. Я не желаю, впрочем, утверждать, что возможно оправдывать наше чрезмерное увлеченье музыкой, ибо, разумеется, существуют и прочие важные дела. Приходской священник — человек весьма занятой. Он добивается такого соглашенья о десятине, кое благоприятно ему и не оскорбительно для его покровителя. Ему следует самолично писать проповеди, и ему немного досуга оставляют приходские обязанности, а равно усовершенствованье собственного жилища, от наиудобнейшего обустройства коего он никакими предлогами не избавлен. Также, по моему мненью, ему немаловажно вести себя внимательно и примирительно со всеми, а в особенности с теми, кому он обязан своим назначеньем. Я не могу освободить его от сей обязанности, а равно не в силах высоко ценить человека, кой пренебрегает случаем засвидетельствовать свое почтение любому родственнику семейства. — И поклоном г-ну Дарси он завершил свою тираду, коя была произнесена столь громко, что ее слышала половина собранья. Многие воззрились на г-на Коллинза. Многие заулыбались, но более всех развлекался г-н Беннет, в то время как супруга его серьезно хвалила оратора за столь разумную речь и полушепотом извещала леди Лукас, что г-н Коллинз — замечательно умный, добрый молодой человек.
Даже если б все семейство, размышляла Элизабет, договорилось нынче вечером наиуспешнейшим манером выставить себя глупцами, им не удалось бы сыграть свои роли воодушевленнее или же убедительнее; какое счастье, думала она, что Бингли и Джейн зрелище сие отчасти бежало и что чувства Бингли — не того сорта, кои возможно подкосить глупостями, которые он мог наблюдать. Сестры же его и г-н Дарси получили возможность насмехаться над родственниками Элизабет, что было плохо само по себе, и она колебалась, пытаясь определить, что невыносимее — безмолвное презренье джентльмена или же дерзкие улыбки дам.
Остаток вечера подарил ей мало развлечений. Ей докучал г-н Коллинз, кой упрямо маячил подле и, хотя не смог уговорить ее вновь с ним потанцовать, лишил ее возможности танцовать с прочими. Тщетно она умоляла его пригласить кого-нибудь другого и предлагала познакомить с любой дамою в зале. Г-н Коллинз уверил племянницу, что к танцам совершенно равнодушен, что желанная цель его — тонкими знаками вниманья понравиться ей и посему он намерен весь вечер неизменно пребывать рядом. Возразить на сей прожект было нечего. Величайшее облегченье приносила Элизабет ее подруга Шарлотта Лукас, коя то и дело присоединялась к ним и по доброте душевной сама занимала г-на Коллинза беседою.
Во всяком случае, Элизабет была избавлена от оскорбительного вниманья г-на Дарси: нередко он, вполне праздный, обретался поблизости, однако ни разу не приблизился достаточно, чтобы заговорить. Она решила, что таково, вероятно, следствие ее намеков на г-на Уикэма, и сему возрадовалась.
Гости из Лонгборна оставили Незерфилд последними и через маневры г-жи Беннет вынуждены были ждать экипажей добрые четверть часа после того, как разъехались все прочие, что предоставило семейству время разглядеть, сколь страстно желают от них избавиться некоторые хозяева. Г-жа Хёрст и ее сестра, коим откровенно не терпелось заполучить дом в свое распоряженье, толком не открывали ртов — разве что желали посетовать на изнеможение. Они отражали любую попытку г-жи Беннет заговорить, благодаря чему всю группу застила томность, каковую лишь самую малость облегчали пространные речи г-на Коллинза, хвалившего г-на Бингли и его сестер за изысканность увеселения, а равно за гостеприимство и любезность, кои отмечали их обращенье с гостями. Дарси не сказал ни слова. Г-н Беннет, равно безмолвный, наслаждался спектаклем. Г-н Бингли и Джейн стояли вместе, чуть в стороне от прочих, и беседовали только друг с другом. Элизабет, уподобляясь г-же Хёрст и юной г-же Бингли, хранила неколебимое молчанье, и даже Лидия так утомилась, что в силах была только изредка выдыхать: «Господи, как же я устала!» — сопровождая сии сведенья отчаянным зевком.
