— Так вы были уверены, что я соглашусь?

— Именно. Что вы подумаете о моем тщеславии? Я полагал, будто вы желаете, ожидаете моего предложенья.

— Должно быть, виноваты мои манеры, но это я не нарочно, уверяю вас. Я ни мгновенья не желала вас обмануть, но живость моя, вероятно, нередко сбивала меня с пути истинного. Как вы, должно быть, ненавидели меня после того вечера!

— Ненавидел вас! Поначалу я, пожалуй, сердился, но чувства сии вскоре обратились на должный предмет.

— Я почти страшусь спросить, что подумали вы обо мне, когда мы встретились в Пемберли. Вы корили меня за приезд?

— Вовсе нет, я удивился — больше ничего.

— Удивленье ваше вряд ли соперничало с моим, когда вы заметили меня. Совесть подсказывала мне, что я не заслуживаю особой вежливости, и, должна признаться, я не ожидала большего, нежели мне полагалось.

— Тогда, — отвечал Дарси, — я стремился всякой любезностью, что в моей власти, показать вам, что не мелочен и не стану поминать прошлого; я надеялся, что вы простите меня, станете думать обо мне лучше, увидев, что я принял к сведенью ваши упреки. Не могу сказать, скоро ли у меня возникли прочие желанья, но, пожалуй, примерно через полчаса после того, как я увидел вас.

Затем он рассказал, как рада была знакомству с нею Джорджиана и как огорчилась она внезапному сего знакомства прекращенью; и поскольку сие, разумеется, напомнило о причинах такого поворота событий, Элизабет вскоре узнала, что его решенье вслед за нею уехать из Дербишира на поиски ее сестры созрело у него до ухода с постоялого двора, а серьезность его и задумчивость порождены были только лишь помыслами о том, как сии поиски лучше осуществить.

Она вновь поблагодарила его, однако предмет сей был слишком мучителен для обоих, и они предпочли сменить тему.

Неторопливо пройдя несколько миль, слишком занятые, чтобы сие сознавать, они, взглянув на часы, в конце концов обнаружили, что пора бы уже вернуться.

— Что-то сталось с господином Бингли и Джейн! — Сей вопрос понудил обсудить их дела. Дарси был в восторге от их помолвки — друг его сообщил о ней тотчас.

— Я вынуждена спросить, удивились ли вы, — сказала Элизабет.

— Ни в малейшей степени. Уезжая, я подозревал, что сие скоро произойдет.

— Иными словами, вы дали согласие. Я так и догадалась. — И хотя он возмутился, вскоре выяснилось, что примерно так дело и обстояло.

— Вечером накануне моего отъезда в Лондон, — сказал он, — я сделал ему признанье, каковое, мне представляется, надлежало сделать давным-давно. Я поведал ему обо всем, что сделало мое вмешательство в его дела нелепым и назойливым. Удивился он неописуемо. Он не питал ни малейших подозрений. Далее я сказал ему, что полагаю ошибочной прежнюю свою убежденность в равнодушии к нему вашей сестры, и поскольку я видел ясно, что его привязанность не умалилась, я не сомневался, что они будут счастливы друг с другом.

Элизабет не сдержала улыбки, слушая, сколь непринужденно управляет он другом.

— Говоря, что моя сестра любит его, вы полагались на собственные наблюденья, — спросила она, — или на то лишь, что я говорила весною?

— Я наблюдал сам. Я пристально следил за нею те два раза, что навещал ее, и убедился в ее склонности.

— А ваши заверенья, надо полагать, тотчас убедили его.

— Именно. Бингли совершенно непритворно скромен. Робость не дозволяла ему в столь щекотливом вопросе полагаться на собственное мненье, однако его доверье ко мне существенно упростило дело. Я был вынужден сделать признанье, кое на время небезосновательно обидело его. Я не позволил себе утаить, что ваша сестра зимою провела в городе три месяца, что я знал об этом и умышленно от него скрыл. Он разгневался. Но я убежден, что гнев его горел не долее, нежели Бингли питал сомненья в чувствах вашей сестры. Ныне он от всей души простил меня.

Элизабет подмывало заметить, сколь восхитительным другом является г-н Бингли, ибо подобная податливость бесценна, однако сдержала себя. Она помнила, что ему еще предстоит научиться быть предметом шуток и ныне слишком рано начинать. Предвкушая счастье Бингли, кое, разумеется, будет уступать лишь его собственному, он продолжал беседу до самого дома. В вестибюле они расстались.

— Лиззи, милая, куда вы подевались? — сей вопрос Элизабет услышала от Джейн, едва зашла в комнату, и от всех прочих, когда те сели за стол. В ответ она нашлась только сообщить, что они бродили по окрестностям, пока она не заблудилась. Отвечая, она покраснела, но сие, а равно все остальное подозрений ни в ком не пробудило.

Вечер миновал тихо, вовсе лишенный примечательных событий. Явные влюбленные беседовали и смеялись, тайные хранили молчанье. Натура Дарси не позволяла счастью извергнуться весельем, а Элизабет в ажитации и смущеньи скорее знала, что счастлива, нежели сие чувствовала, ибо, помимо неловкости, ей грозили и другие затруднения. Она опасалась того, что будет с родными, когда все выяснится, сознавала, что он никому не приятен, кроме Джейн, и даже боялась, что остальные питают к нему неприязнь, кою не в силах пошатнуть его состояние и положенье.

Вечером она поверилась Джейн. Хотя в душе последней вовсе не было места подозрительности, сестре она не поверила совершенно:

— Лиззи, ты шутишь. Не может такого быть! — помолвлена с господином Дарси! Нет-нет, ты меня не обманешь. Я знаю, что сие невозможно.

— На редкость неудачное начало. Я только на тебя и надеялась, и если мне не веришь ты, значит, никто не поверит. И однако же я серьезна. Это чистейшая правда. Он по-прежнему любит меня, и мы помолвлены.

Джейн в сомненьях воззрилась на нее:

— О, Лиззи, не может такого быть. Я же знаю, как он тебе не нравится.

— Ничего ты не знаешь. Это все надлежит забыть. Пожалуй, я не всегда любила его так сильно, как теперь. Но в подобных случаях хорошая память непростительна. Ныне я сама вспоминаю об этом в последний раз.

Сестра по-прежнему взирала на нее в изумленьи. Элизабет вновь, еще серьезнее, уверила ее, что говорит правду.

— Боже всемогущий! Неужели! Но теперь-то я вынуждена тебе поверить, — вскричала Джейн. — Милая моя, милая Лиззи, я бы… я тебя поздравляю… но ты уверена? Прости, что спрашиваю — ты вполне уверена, что будешь с ним счастлива?

— Можно не сомневаться. Мы с ним уже уговорились, что станем счастливейшей парой на земле. Но ты рада, Джейн? Тебе понравится иметь такого зятя?

— Очень-очень. Ни я, ни Бингли более ни о чем не мечтаем. Но мы разговаривали об этом и решили, что сие невозможно. Ты взаправду любишь его так сильно? О, Лиззи! Что угодно, только не брак без любви. Ты чувствуешь, что до́лжно? Ты уверена?

— О да! Когда я тебе расскажу, ты сочтешь, что я чувствую больше, чем до́лжно.

— О чем ты?

— Ну, должна признаться, любовь моя к нему сильнее, чем к Бингли. Боюсь, ты на меня рассердишься.

— Дражайшая моя сестра, прошу тебя, посерьезнее. Я хочу поговорить очень серьезно. Сию же минуту расскажи мне все, что я должна знать. Скажи, давно ли ты любишь его?

— Это подкралось так незаметно, что я даже и не знаю, когда началось. Но, пожалуй, сие продолжается с того дня, когда я впервые увидела его роскошные земли в Пемберли.

Впрочем, повторный призыв к серьезности возымел желаемое действие, и вскоре Элизабет утешила Джейн наиторжественнейшими завереньями в любви. Когда Джейн успокоилась на сей счет, ей более нечего стало желать.

— Вот теперь я совершенно счастлива, — сказала она, — ибо ты будешь счастлива, как и я. Мне он всегда нравился. За одну лишь любовь к тебе я должна его ценить, но теперь, раз он друг Бингли и твой муж, лишь Бингли и ты будете мне драгоценнее. Но, Лиззи, какая ты хитрая, ты все от меня утаила. Ты же почти не рассказывала о Пемберли и Лэмбтоне! Всем, что мне известно, я обязана другому, не тебе.

Элизабет объяснила, откуда взялась такая скрытность. Она не желала поминать Бингли, а замешательство чувств понуждало ее избегать упоминаний о его друге. Но теперь она более не стала таить от Джейн его роль в браке Лидии. Все сие было изложено, и полночи минуло за разговорами.