Он удивился, расстроился, встревожился, однако, во мгновенье ока опамятовавшись и вновь натянув на лицо улыбку, отвечал, что когда-то виделся с ним часто, а затем, отметив, что полковник — воплощенный джентльмен, спросил, понравился ли тот Элизабет. Она отвечала тепло. С напускным равнодушьем он вскоре прибавил:
— Сколько, вы сказали, они пробыли в Розингсе?
— Почти три недели.
— И часто вы с ним виделись?
— Да, почти каждый день.
— Его манеры немало отличаются от манер его кузена.
— Да, весьма. Но, мне кажется, при ближайшем знакомстве господин Дарси становится лучше.
— В самом деле! — вскричал Уикэм с гримасою, коя не ускользнула от вниманья Элизабет. — И позволите ли осведомиться?.. — Но, сдержавшись, произнес беззаботнее: — Что же в нем улучшилось — обхожденье? Неужто он соблаговолил разбавить свою манеру каплей любезности? Не смею и надеяться, — продолжал он тише и серьезнее, — что он стал лучше по сути.
— О нет, — отвечала Элизабет. — По сути он, пожалуй, остался почти прежним.
Пока она сие произносила, в лице Уикэма читалось, что он не знает, радоваться сим словам или заподозрить неладное. В наружности собеседницы сквозило нечто такое, что заставляло его слушать с опаскою и тревогой; Элизабет продолжала:
— Когда я говорю, что при ближайшем знакомстве он лучше, я не разумею, что улучшились его манеры или же душа, но что, если получше его узнать, характер его становится понятнее.
Ныне тревога Уикэма явила себя краскою в лице и волненьем во взоре; несколько минут он молчал, но наконец, стряхнув смущенье, вновь повернулся к Элизабет и кротчайшим манером молвил:
— Вы, кому так досконально известны чувства мои к господину Дарси, тотчас поймете, сколь искренне я рад, что ему хватает мудрости прибегнуть хотя бы к видимости добродетели. Гордыня его может сослужить хорошую службу — если не ему, то прочим, ибо она, вероятно, не дозволяет ему обходиться с ними столь же омерзительно, сколь он обошелся со мной. Я лишь опасаюсь, что предусмотрительность сия, о коей вы ведете речь, посещает его лишь в протяженьи визитов к тетке, пред чьим добрым мненьем и суждением он немало трепещет. Я знаю, что, оказываясь подле нее, он всегда бывал управляем страхом, — сие во многом следует приписать его желанью ускорить союз с юной госпожою де Бёрг, к коему, я убежден, он самозабвенно стремится.
Элизабет не смогла подавить улыбку, однако отвечала только легким наклоном головы. Она видела, что Уикэм желает втянуть ее в старый разговор о своих горестях, и была не в настроении ему потакать. Остаток вечера Уикэм напускал на себя видимость обычной жизнерадостности, однако более не пытался выделять Элизабет из толпы гостей, и наконец они расстались со взаимной любезностью и, вероятно, взаимным желаньем никогда более не встречаться.
Когда прием завершился, Лидия вместе с г-жою Форстер отправилась в Меритон, откуда они отбывали назавтра спозаранку. Расставанье ее с семьею было скорее шумным, нежели трогательным. Проливала слезы одна Китти, но и та — из злости и зависти. Г-жа Беннет явила многословность, желая дочери всяческих блаженств, и выразительность, наказывая ей веселиться как можно больше, — имелись все основанья полагать, что сему совету дочь последует; средь крикливых восторгов самой Лидии тихие прощальные приветы ее сестер были высказаны, однако не услышаны.
Глава 19
Если бы представленья Элизабет целиком коренились в ее собственном семействе, ее понятье о супружеском счастье или же домашнем уюте приятностью бы не отличалось. Отец ее, завороженный юностью и красотою, а равно той видимостью благодушья, коей обычно юность и красота окружены, женился на женщине, чьи вялый ум и ограниченная натура на заре сего брака положили конец всякой подлинной привязанности. Уваженье, почитанье и доверье — все испарилось без следа, и все надежды г-на Беннета на домашнее счастье потерпели крах. Однако г-н Беннет природой не расположен был искать облегченья разочарованиям, виною коим его собственное неблагоразумье, в утехах, что столь нередко примиряют горемык с их глупостью либо пороком. Он любил провинцию и книги, и в этих склонностях пустили корни важнейшие его радости. К супруге он питал признательность лишь в той степени, в коей его развлекали невежество ее и глупость. Сие счастье не того сорта, коим муж пожелает быть обязанным жене; впрочем, когда другие забавы отсутствуют, истинный философ удовольствуется теми, что найдутся под рукой.
Элизабет, однако, никогда не закрывала глаз на неприличие отцовского поведенья с г-жою Беннет. Сие дочь их наблюдала с неизменной болью, однако, почитая его таланты и будучи благодарной за нежную любовь к себе, старалась позабыть то, чего не могла не замечать, начисто изгнать из помыслов сие беспрестанное нарушенье супружеского долга и этикета, кое подвергало жену презренью собственных ее детей, а посему было крайне предосудительно. Но никогда прежде не ощущала Элизабет столь остро весь ущерб, причиняемый детям, кои рождены в столь неподобающем браке, и не постигала столь полно все зло, возникающее из подобного неразумного развития талантов — талантов, кои, будучи надлежаще использованы, могли хотя бы защитить репутацию дочерей, если уж не могут развить ум супруги.
Радуясь отъезду Уикэма, Элизабет находила мало иных причин для ликованья из-за отбытия полка. Встречи в гостях стали однообразней, а дома сестра и мать без устали роптали на беспросветную скуку, поистине омрачая семейный круг, и хотя к Китти, быть может, со временем вернется природная доля разума, ибо удалились смутьяны, баламутившие ее рассудок, другая ее сестра, чей нрав грозил бо́льшими бедами, под двойной угрозою, кою представляют воды и военный лагерь, вероятнее всего, окончательно закоснеет в глупости и самонадеянности. Итак, в целом Элизабет открыла то, что порою бывало открываемо и прежде, а именно: событье, коего она ждала, томясь нетерпеливой жаждою, случившись, не принесло удовлетворенья, кое она себе наобещала. Стало быть, потребно было определить новую протяженность времени, после коего наступит истинное блаженство, назначить другое событье, на коем сосредоточатся желанья и надежды, и вновь наслаждаться предвкушеньем, покуда утешая себя и готовясь к новому разочарованью. Ныне предметом счастливейших ее помыслов стала поездка в Озерный край; она утешала Элизабет долгими неуютными часами, неизбежными в облаке недовольства матери ее и Китти, и если б Элизабет могла взять с собою Джейн, прожект стал бы со всех сторон совершенен.
«Но мне повезло, — размышляла она, — что чего-то не хватает. Будь поездка совершенной, я бы непременно разочаровалась. Однако вот так, беспрерывно жалея об отсутствии Джейн, я имею резоны надеяться, что осуществятся все мои приятные ожиданья. План, в коем всякая малость обещает восторги, не может быть успешен, а от общего разочарованья нас защищают крошечные и случайные досады».
Уезжая, Лидия обещала писать матери и Китти очень часто и подробно, однако писем ее ждали подолгу, и они оказывались очень коротки. Письма к матери были малосодержательны — разве что они едва вернулись из библиотеки, где за ними ухаживали такие-то офицеры и где Лидия видела столь прекрасные украшенья, что чуть с ума не сошла, у нее новое платье или новый парасоль, она описала бы подробнее, только надо жутко спешить, потому что г-жа Форстер зовет и они направляются в лагерь, — а из писем сестре выяснялось еще менее того, ибо всякое письмо Лидии к Китти, хоть и было существенно длиннее, слишком полнилось подчеркиваньями, чтобы обнародовать его содержанье.
После первых двух или же трех недель отсутствия Лидии здоровье, благодушие и живость стали возвращаться в Лонгборн. Все теперь виделось жизнерадостнее. Вернулись семьи, на зиму отбывавшие в город, появились летние наряды, начались летние приемы. Г-жу Беннет вновь охватила обычная ворчливая безмятежность, а Китти к середине июня до того оправилась, что уже могла вступать в Меритон без слез: событье весьма многообещающее, и Элизабет надеялась, что к Рождеству Китти достаточно поумнеет и станет упоминать офицера не более раза в день — если, конечно, некий безжалостный и злонамеренный план Военного министерства не расквартирует в Меритоне другой полк.
