Материнские чувства г-жи Беннет были счастливо вознаграждены в тот день, когда она избавилась от двух самых достойных своих дочерей. Можно только гадать, с какой ликующей гордостью посещала она затем г-жу Бингли и беседовала о г-же Дарси. Ради семейства г-жи Беннет я бы с радостью поведала, будто выполненье краеугольного ее желанья и замужество стольких ее детей подействовали на нее до того благотворно, что на весь остаток жизни она стала разумной, приятной, сведущей дамою; впрочем, пожалуй, супругу ее, кой мог бы и не оценить семейные радости столь необычайного сорта, повезло, что она пребывала порою нервной и неизменно глупой.

Г-н Беннет безмерно скучал по второй своей дочери; его привязанность к ней выманивала его из дома чаще, нежели способно было что угодно иное. Он обожал ездить в Пемберли — особенно когда его менее всего ожидали.

Г-н Бингли и Джейн пробыли в Незерфилде всего год. Такая близость к ее матери и меритонской родне оказалась нежеланна даже для его покладистого нрава и ее нежной души. Заветное желанье его сестер осуществилось: Бингли купил поместье в соседнем с Дербиширом графстве, и Джейн с Элизабет, вдобавок ко всем прочим источникам счастья, оказались в тридцати милях друг от друга.

Китти, к ее ощутимому благу, по большей части проводила время с сестрами. В обществе, столь превосходящем все, с чем она прежде сталкивалась, она замечательно развилась. Неуправляемость ее натуры уступала Лидии, и, будучи избавлена от влиянья последней, Китти при надлежащих вниманьи и водительстве несколько порастеряла свои раздражительность, невежественность и пресность. В дальнейшем ее, разумеется, оберегали от пагубного общества младшей сестры, и хотя г-жа Уикэм нередко приглашала Китти пожить с нею, суля балы и молодых людей, отец никогда на такую поездку не соглашался.

Из дочерей дома осталась одна Мэри, коя по необходимости оставила погоню за образованьем, ибо г-жа Беннет решительно не в силах оказалась терпеть одиночество. Мэри пришлось больше вращаться в обществе, однако она по-прежнему извлекала уроки из всякого утреннего визита; и поскольку ее более не унижало сравненье меж красотою сестер и ее собственной, отец ее подозревал, что с переменами она смирилась не слишком неохотно.

Что до Уикэма и Лидии, их нравы после замужества ее сестер переворота не претерпели. Он философски снес мысль о том, что Элизабет ныне ознакомится со всей его неблагодарностью и ложью, до сих пор ей не знакомой, и, невзирая ни на что, не вполне лишился надежды, что от Дарси возможно добиться финансовой поддержки. Поздравительное письмо, кое Элизабет получила от Лидии в связи с замужеством, доказало, что жена Уикэма, если не он сам, подобные ожиданья лелеяла. Письмо было следующее:

Поскольку Элизабет вовсе не хотелось, в ответе своем она попыталась положить конец всяким просьбам и ожиданьям подобного сорта. Впрочем, вспомоществованье, кое она могла предоставить, прибегая к экономии, так сказать, в личных расходах, Элизабет нередко им посылала. Ей всегда было очевидно, что доход их при водительстве двух персон, столь сумасбродных в тратах и недальновидных, наверняка вовсе не достаточен для жизни; когда бы они ни переезжали, Джейн или же Элизабет неизбежно получали просьбу слегка споспешествовать в уплате по счетам. Стиль жизни четы Уикэм, даже когда восстановленье мира отправило их домой, был до крайности неустроен. Они вечно ездили с места на место в поисках дешевого жилья и вечно тратили больше, нежели следовало. Его привязанность к ней скоро погрузилась в безразличье, ее — прожила чуть дольше, и невзирая на юность Лидии и манеры, она сохраняла все притязанья на репутацию, кою дозволял ее брак.

Дарси не мог принимать его в Пемберли, однако ради Элизабет и дальше способствовал его карьере. Лидия приезжала временами, когда муж ее отправлялся развлекаться в Лондон или же Бат; у четы Бингли оба они зачастую гостевали так подолгу, что терпенье кончалось и у Бингли: он даже заговаривал о том, чтобы намекнуть им на своевременность их отъезда.

Сестра Бингли была убита женитьбою Дарси, но, полагая целесообразным сохранить за собою право навещать Пемберли, отбросила негодованье, была нежнее прежнего с Джорджианой, почти столь же внимательна к Дарси, как раньше, и отдавала Элизабет все долги любезности.

Пемберли ныне стал Джорджиане домом, и привязанность меж нею и невесткой исполнила все надежды Дарси. Они смогли полюбить друг друга в точности так, как намеревались. Джорджиана превозносила Элизабет до небес, хотя поначалу с изумленьем на грани смятения слушала, как живо и шутливо та беседует с ее братом. Над ним, кой Джорджиане внушал пиетет едва ли не более, чем любовь, ныне у нее на глазах открыто подтрунивали. Джорджиана обрела знанье, кое прежде ей обрести не случалось. Наблюдая Элизабет, Джорджиана постигала, что женщина может допускать с мужем вольности, каких брат не дозволит сестре, коя младше его на десять с лишним лет.

Леди Кэтрин брак племянника возмутил до крайности, и поскольку, отвечая на письмо, в коем тот объявлял о помолвке, она дала волю неприкрашенной искренности своей натуры, посланье ее оказалось столь оскорбительно — в особенности касательно Элизабет, — что на время все общенье с ее светлостью прекратилось. Но в конце концов, поддавшись уговорам Элизабет, Дарси согласился забыть обиду и добиваться мира; после недолгого сопротивленья негодованье его тетки уступило — то ли из любви к племяннику, то ли из любопытства, как держится его супруга; ее светлость снизошла до визита в Пемберли, невзирая на оскверненье лесов последнего не только наличьем подобной хозяйки, но равно приездами из города ее дядюшки и тетушки.

Они всегда дружили с Гарднерами очень тесно. Дарси, как и Элизабет, поистине их любил, и оба они питали нежнейшую благодарность к людям, кои, привезя ее в Дербишир, споспешествовали их союзу.

Лет тому тридцать мисс Марии Уорд из Хантингдона, имевшей всего семь тысяч фунтов, посчастливилось пленить сэра Томаса Бертрама из Мэнсфилд-парка, что в графстве Нортгемптоншир, и таким образом возвыситься до положения жены баронета, владелицы прекрасного дома и значительного дохода со всеми вытекающими отсюда удобствами и возможностями. Весь Хантингдон пришел в восторг от столь замечательной партии, а ее дядя, адвокат, к тому же расстарался, чтоб у ней оказалось еще, по крайней мере, на три тысячи фунтов меньше, чем полагалось бы невесте такого лица. У нее были две сестры, коим ее успех должен был помочь в жизни; и те из знакомых, кто почитал наружность старшей мисс Уорд и мисс Франсис такою же привлекательной, как и мисс Марии, не колеблясь, прочили им столь же завидное замужество. Но, право, на свете куда меньше мужчин с большим состоянием, нежели хорошеньких женщин, которые их достойны. По прошествии шести лет мисс Уорд вынуждена была связать свою судьбу с другом своего зятя, преподобным мистером Норрисом, у кого, можно сказать, и состояния-то никакого не было, а мисс Франсис преуспела и того менее. Благодаря попечению сэра Томаса, сумевшего предоставить своему другу место приходского священника в Мэнсфилде, брак мисс Уорд, в сущности, оказался не вовсе жалким, и семейное счастье четы Норрисов началось при доходе почти что в тысячу фунтов в год. А мисс Франсис вышла замуж, чтобы, как говорится, досадить своему семейству, чего и достигла в полной мере, связав жизнь с моряком, лейтенантом без образования, состояния и связей. Трудно было бы сделать выбор неудачнее. Сэр Томас Бертрам, человек влиятельный, столько же из принципа, сколько из гордости, а также из свойственного ему желания поступать по справедливости и видеть всех своих близких устроенными благопристойно, с радостью употребил бы свое влияние на пользу сестре леди Бертрам; но профессия ее мужа была такова, что это оказалось ему не по силам; и еще прежде, нежели он успел измыслить какой-либо иной способ помочь молодым супругам, между сестрами произошел совершенный разрыв. То было естественное следствие такого поведения обеих сторон, какое почти всегда вызывается опрометчивым браком. Желая избежать бесполезных увещеваний, миссис Прайс написала обо всем семье, лишь когда бракосочетание уже совершилось. Леди Бертрам, наделенная характером на редкость покладистым и вялым, отчего ее трудно было вывести из равновесия, удовольствовалась бы тем, что просто махнула бы на сестру рукой и более не стала думать о произошедшем; но миссис Норрис, натура деятельная, не могла успокоиться, пока не написала Фанни длинное гневное письмо, а котором высказалась об ее безрассудном поведении и предвещала сестре всевозможные дурные последствия. Миссис Прайс, в свой черед, была уязвлена и разгневана; и ответное письмо, исполненное ожесточения против сестер и содержащее столь неуважительные замечания касательно сэра Бертрама, что миссис Норрис никак не могла сохранить его в тайне, надолго положило конец всяким отношениям между ними.