— Они бережливы, — решилась ответить Сара. «Да ведь так и есть, — рассудила она про себя. — По крайней мере, по части туалетов. А куда деваться?»

Гость ухватился за это с радостью, даже прямее сел на постели:

— А мисс Элизабет, так ли она мила и любезна, как кажется?

Волосы у Элизабет вились от природы, что, несомненно, говорило в ее пользу. Они с Сарой были ровесницами и росли в одном доме с самого детства. Элизабет всегда проявляла к Саре чуткость и участие, всегда давала ей книги. Но душа у Элизабет была точно из драгоценной слоновой кости, а мистер Коллинз… Хорошо бы он сам понял, ведь невозможно сказать ему напрямик (Сара ни за что не станет этого делать), что он совершенно не пара мисс Элизабет.

— Мисс Элизабет мила и любезна, насколько это вообще возможно.

Он вновь обрадованно закивал и довольно потер руки. Приподняв одеяло, мистер Коллинз спустил ноги с кровати, завозил бледными босыми ступнями по ковру. Затем отдернул гардину и уставился в окно. Казалось, он совершенно забыл о присутствии горничной. Саре вспомнилось, как они с Полли выбивали пыль из ковра, на котором он теперь стоял, как задыхались и чихали. Тут она спохватилась: четыре кувшина дожидались ее в судомойне, и вода в них остывала.

— Сэр?

Он повернулся, благожелательно поглядел на нее.

— Сэр, нельзя ли и мне спросить у вас совета? Я хочу сказать, как у священника.

При этих словах он весь раздулся, распушился, как птица в мороз:

— Что тебя тревожит, дитя мое?

— Я работаю не покладая рук. — Она переступила с ноги на ногу. — Я стараюсь быть хорошей. Делаю все, что мне велят.

— Что ж, продолжай, выполняй свой долг и дальше. Труд освящен и освящает. Помни притчу о виноградарях.

Она кивнула, но не совсем уверенно. Всякий раз, слыша историю о равном вознаграждении для тех, кто потрудился совсем мало, и для тех, кто работал изо всех сил, Сара приходила в уныние и теряла надежду.

— Но как же Марфа? — спросила она. — Разве история Марфы не учит, что должно быть время и на то, чтобы пребывать в покое, слушать и учиться?

— Ах, это!.. — Мистер Коллинз глянул на девушку, сузив глаза.

— Или полевые лилии, которые не трудятся и не прядут, вообще ничего не делают?

— Да, да, но ты должна понять, что труд — твой долг, и, исполняя долг, подобно каждому из нас, ты обретешь радость и искупление грехов.

— Но моя работа не приносит мне радости! — Саре хотелось топнуть. — Она приносит усталость и боль. Я тружусь изо всех сил, но, получается, не могу позволить себе даже минутки, одной минутки удовольствия. Меня только бранят и вечно в чем-то винят.

— Удовольствия? — Мистер Коллинз шагнул к ней, выпучив глаза. От него пахло постелью, маслом для волос и скверными зубами. — Ты оступилась, совершила ошибку, дитя мое?

Сара попятилась. Она забылась и зашла слишком далеко, дальше, чем намеревалась.

— Прошу прощения, сэр. Я не должна была заговаривать.

Своей пухлой рукой он остановил ее:

— Что это за ошибка, дитя? Облегчи душу. Ты должна рассказать мне.

Перед ней пронеслось все, что было сделано и сказано, все, о чем она думала, что чувствовала, начиная со дня приезда Джеймса в поместье. Происшествие с тачкой, ракушки в его дорожном ранце, его комната, аккуратно прибранная и полупустая; Тол Бингли, мечты о саде Воксхолл и амфитеатре Астлея… темный и грязный переулок в Меритоне, обнаженная кожа солдата и его крики; тошнота от запаха табачного дыма — все это разом нахлынуло на нее, — слишком много, чтобы все обдумать, объяснить и преподнести мистеру Коллинзу, перевязав красивым бантиком.

— Я разговаривала с соседским лакеем.

Он отступил, лицо сморщилось и нахмурилось.

— И все?

Она кивнула.

— Только… разговаривала?

Сара снова кивнула.

— Что ж, я полагаю, время от времени подобное необходимо.

Сара видела, что он пытается собраться с мыслями.

— Но не испытывала ли ты какого-то непривычного удовольствия от беседы с ним?

Что-то она испытывала, это было неоспоримо. Но то, что она чувствовала, нельзя было назвать непривычным удовольствием. Пожалуй, это вообще не было удовольствием, скорее зарождающейся догадкой, что удовольствия вообще возможны.

— Непривычного — нет, не думаю, сэр.

— Вот и хорошо, — с облегчением откликнулся мистер Коллинз. — Тебе, полагаю, лучше поговорить на эту тему с экономкой, а не со мной. Эта тема скорее относится к домашнему хозяйству, нежели затрагивает вопросы морали и религии. — Он махнул рукой, отпуская ее, и отвернулся к окну, любуясь широкими зелеными лугами, кустарниками и рощами — своим будущим наследством.

Уходя, Сара достала из-под кровати ночной горшок и вынесла, отвернувшись от его содержимого. Она перебежала залитый дождем двор, приблизилась к нужнику и, выливая в дыру содержимое горшка, размышляла, что вот это и есть ее долг, а она не может найти удовлетворения в его выполнении и удивилась бы, узнав, что кому-то на ее месте подобное удалось. Сара ополоснула горшок под насосом и оставила проветриваться под дождем. Если таков ее долг, то ей очень хотелось бы с кем-нибудь поменяться.

Сара шила, сидя у окна. Элизабет и Джейн тихонько разговаривали у камина, близко сдвинув головы. Они тоже шили, кутаясь в свои домашние капоты и наброшенные на плечи шали. Отблески огня играли на их локонах.

Был понедельник накануне бала. Тяжелый утюг натер Саре волдырь на нежной коже между указательным и большим пальцем. Даже закрывая глаза, она видела, как иголка проходит сквозь муслин и следом тянется нить.

Уикхем, слышала она и снова, Уикхем, Уикхем, Уикхем. Звук этого имени напоминал ей лязг портновских ножниц.

В стекла бился ветер, за окном скрипели голые ветви деревьев. Блестели мокрые от дождя кусты, выложенные гравием дорожки покрылись лужами. Земля на газоне раскисла, низкое небо все сплошь затянуло тучами, а ветер нес с собой их все больше — все больше дождя. Сарино настроение вполне соответствовало погоде — серое, унылое, без надежды на перемены к лучшему, особенно теперь, когда ей запретили даже видеться с Птолемеем Бингли.

Хлопнула дверь, и в комнату сестер ворвалась Лидия (домочадцы давно прекратили надеяться, что когда-нибудь она научится стучаться). В эти дни она была решительно лишена возможности расходовать свою природную кипучую энергию — заточение в доме стало для нее настоящей пыткой. Лидию следовало бы выгулять на свежем воздухе, чтобы бедняжка побегала по траве за брошенной поноской.

— Ни утренних посетителей, ни офицеров, ни новостей — ничего! Боже! Просто не представляю, как я все это вынесу.

Лидия с размаху шлепнулась на кровать сестер и с ногами улеглась на лоскутное покрывало. Изнывая от безделья и не зная, чем себя занять, она схватила моток розовой ленты и пропустила ее сквозь пальцы.

— Положи ленту на место, пожалуйста, Лидия, ты ее испортишь.

Состроив гримасу, Лидия выпустила из рук ленту, и та кольцами упала на одеяло.

— Вы правильно поступаете, сестрицы, что прячетесь здесь, наверху, и не попадаетесь на глаза мистеру Коллинзу.

— Лидия! Это неправда. Мы работаем.

Лидия пожала плечами и, скинув домашние туфли, сунула ноги в бальные башмачки Джейн, валявшиеся на полу.

— Ничего, ведь кроме Сары нас никто не слышит, а она у нас просто золото и никому не расскажет, верно, Сара?

Лидия с заговорщической рожицей обернулась к Саре, и та невольно улыбнулась в ответ. Потом непоседа принялась крутиться во все стороны, любуясь туфельками.

— Что до меня, я не собираюсь спускаться и выслушивать его нудные проповеди — и все тут.

После всеобщего минутного замешательства Джейн мягко проговорила:

— Он отправляется с папой в библиотеку, ты же знаешь.

— И это, — добавила Элизабет, — серьезный проступок.