Сара помедлила, поставила графин на столик и приблизилась к самому окну.

Как же она близко.

«Если она меня увидит, — загадал Джеймс, — я поманю ее. Она незаметно выбежит и окажется здесь, со мной. Я все расскажу, стану умолять простить и понять меня. Я попрощаюсь, и тогда мне будет чуть-чуть легче оставить ее».

Но Сара из переполненной гостиной увидела в стекле лишь отражение комнаты: толпящихся гостей, сутолоку нарядов и тел, окрашенные вином зубы и болезненно белые лица, тесно стоящую мебель. Поэтому она протянула руку и задернула гардины.

Плотная ткань скрыла Сару от его глаз.

Джеймс остался стоять во внезапно упавшем мраке. Он вздохнул, поправил мешок на плече и тронулся в путь.

Лидия отправлялась в Меритон с миссис Форстер в ее экипаже, чтобы завтра с утра пуститься в путь вместе с полком. Проводы получились скорее шумными, нежели трогательными. В суматохе разъезда гостей отсутствие Джеймса осталось незамеченным. Лакеи Форстеров подкатили карету, миссис Хилл и Сара подавали гостям плащи, накидки и шляпы. Когда все стихло: отбыли верхом офицеры, скрылась, громыхая, карета Форстеров, — Сара устало потерла глаза. Вот и все, думала она, офицеры уехали, Джеймс теперь в безопасности, и Полли тоже, наконец-то их оставят в покое.

— Где Джеймс? — громко осведомилась миссис Хилл, когда они вернулись в пустую кухню.

Сара широко зевнула:

— Наверное, пошел спать, миссис. Время-то за полночь.

Сару разбудил крик петуха. Она полежала, нежась в теплой уютной постели, зная, что рядом с ней спокойно спит Полли. Потом выпростала ноги из-под одеяла, натянула чулки и ополоснула лицо.

Сбежав по лестнице, она на ходу заправила волосы под чепец и, оглянувшись, улыбнулась миссис Хилл, которая бодро спускалась за ней следом. Обе они испытывали тот особый подъем, ту радость, какая рождается в предвкушении погожего дня или от сознания выстраданного тайного счастья, от ожидания, что теперь все повернется к лучшему.

На кухне было тихо. Огонь в плите не разведен. Сняв с крючка передник, Сара машинально надела его, спустилась в судомойню, опоясалась тесемками и завязала их спереди. Бак для воды — тусклый, незапотевший — был пуст, она увидела это издали и все же подошла, сунула руку внутрь, пощупала пальцами пустоту. Постояла. Послушала. Тихо, только воркует лесной голубь да возится на кухне миссис Хилл.

Нет!

Сара пробежала через кухню и распахнула дверь во двор. Было прохладное золотое утро, снова заворковал голубь, запел дрозд. Лошадь в стойле ударила копытом. Что-то скрипнуло. Но никаких звуков, выдающих присутствие человека.

Она бросилась бежать, цокая по мощеному двору подковками башмаков.

Миссис Хилл, стоя в дверном проеме, смотрела девушке вслед. Она видела, как развевается на бегу Сарина юбка, как чепец, свалившись с головы, остался лежать на камнях, белый, будто шампиньон среди поля. Полли вприпрыжку скатилась по боковой лестнице, тихонько мурлыча что-то себе под нос, и смолкла, заметив распахнутую настежь дверь и застывшую в проеме миссис Хилл.

Сара добежала до конюшни, влетела внутрь, в полумрак. Потревоженные лошади тихонько ржали, переступая в стойлах.

Миссис Хилл, недоуменно помаргивая, вышла во двор. Полли за ней следом:

— Что случилось?

— Не знаю.

Неторопливо, будто боясь кого-то спугнуть, они приблизились к конюшне и услышали внутри Сарины шаги; башмаки простучали по лесенке на чердак, и шаги зазвучали наверху, в чердачной комнатушке.

— Что случилось?

Миссис Хилл покачала головой не потому, что не знала, а потому, что догадывалась. Знание пихалось и толкалось изнутри, но она изо всех сил удерживала его и не выпускала.

В темноте конюшни проступили бледные очертания Сариной фигуры; девушка спустилась по лестнице и вышла к ним. Покачнувшись, она прислонилась к дверному косяку. И миссис Хилл поняла самым нутром, той пустотой пониже грудной клетки, где когда-то лежал, свернувшись клубочком, ее сын, прижимаясь изнутри крохотными ножками к ее плоти, где он когда-то спал, потягивался и толкался, поняла то, что Сара уже знала, но не могла подобрать слов, чтобы поведать об этом.

Джеймс ушел. Она снова его потеряла.

Конец части второй

Когда живот у нее вырос настолько, что стал заметен, даже несмотря на туго затянутый корсет, она сложила вещи, попрощалась с ним и пошла по проезжей дороге на дальнюю ферму, где ее уже ждали. Хотя ей тяжко было нести свое тело и дул пронизывающий ветер, она все же шла пешком, потому что в коляске или на извозчике можно было попасться кому-нибудь на глаза, пошли бы разговоры, и тогда бы все раскрылось.

Какой стыд! Вынести такое было бы выше ее сил. Следовало проявить благоразумие и думать о последствиях.

В чужом доме она старалась не выходить из комнаты. К ней заглядывала миссис Смит, жена фермера, и больше никто. На дворе стоял лютый холод. Она грелась у камина, кутаясь в шаль; ей позволили взять Библию, через которую она продиралась с трудом, строка за строкой, в поисках утешения, сожалея о том, что в детстве не удалось как следует овладеть грамотой.

У миссис Смит, женщины средних лет, иссохшей и жесткой, как земля, на которой она жила, был ребенок, уже почти отлученный от груди и начинающий ходить, — крупная девочка с грубыми чертами и вечными соплями под носом. Хозяйка была молчалива и обращалась только по делу, что вовсе не огорчало Маргарет: набиваться в подруги она не собиралась.

Глухой зимней ночью она родила крошечного мальчика, который приоткрыл сине-черные глазки и уставил на нее сонный взгляд мудреца. Пока он сосал, грудь у нее разрывалась от боли, а его маленькие красные кулачки упирались в нее так, будто младенец вознамерился вылепить из материнской груди что-то совершенно иное. То, что до сих пор казалось непостижимо сложной задачей, стало, как выяснилось, ее решением: появление младенца изменило смысл произошедшего и заставило по-новому взглянуть на прошлое, ведь те события подарили ей ребенка. А он был совершенен, прекрасен, как взбитые сливки с вином и сахаром или как отглаженная и накрахмаленная наволочка.

Умом этого не понять. Доводы рассудка тут вообще ни при чем.

Все же она, сама не веря в то, что делает, передала младенца хозяйке дома, кормилице. Она понимала, что больше уже никогда не возьмет его на руки, но он будет здоров, одет и накормлен, что его воспитают в страхе и любви Божией, будут водить в церковь и воскресную школу, а когда подрастет, он получит работу и, Бог даст, умрет в глубокой старости у домашнего очага. В общем, она могла надеяться, что он проживет жизнь достойную и обретет много больше, чем сумела бы дать она. Ей казалось, что так будет правильно: она заплатит за благополучие дитяти разбитым сердцем, а мистер Беннет расплатится деньгами за невозможность дать мальчику свою фамилию.

Окрепнув и набравшись сил, она прошла пешком двенадцать миль и вернулась в Лонгборн. Плакать она перестала еще по дороге, едва завидев издали трубы и поднимающийся из них дым.

Молоко, правда, продолжало прибывать. Оно так и текло из груди, оставляя пятна на сорочках и корсажах. Приходилось подкладывать под рубашку сложенные тряпицы, пока поток не стал слабее и не прекратился совсем. Тогда она загрустила и долго тосковала, потому что молоко было для него, мальчика. Кровотечение тоже прекратилось, хотя порой, даже месяцы спустя, если случалось поднять что-то тяжелое не по силам, ярко-алая кровь пятнала одежду.

Но ее печаль не иссякала, не прекращалась, хотя и нельзя было позволить показать ее, росла у нее внутри, становилась все сильнее, копилась и образовала целое море с приливами и отливами, с водоворотами, омутами и подводными течениями. Она очень тосковала по ребенку — так, что иной раз перехватывало дыхание и она замирала от боли, судорожно хватаясь за стол или камин, чтобы не упасть. Она отметала попытки мистера Беннета утешить ее, не вслушивалась в слова, когда он с ней заговаривал, не позволяла себя коснуться. Единственным, что имело значение, был ее маленький мальчик, один где-то там, в большом мире.