«Сколь презренно я себя вела! — вскричала она. — Я, кто гордилась своей проницательностью! Я, кто ценила свои способности! столь часто презирала щедрую доброжелательность сестры и тешила тщеславье бесполезным или же предосудительным недоверьем. Сколь унизительно сие открытие! И сколь справедливо притом униженье! Даже будь я влюблена — и тогда ослепленье мое не было бы столь жалким. Однако глупость моя — не в любви, но в тщеславьи. Услажденная предпочтеньем одного и оскорбленная пренебреженьем другого с первого мига знакомства, касаемо обоих взрастила я предубежденье и невежество, отмахнулась от разума. До сего мига я не постигала себя».

От себя к Джейн, а от Джейн к Бингли мысли ее прямой дорогой устремились к воспоминанью о том, что поясненья г-на Дарси касательно этого дела помстились ей весьма неубедительными, и она перечла снова. Сие второе прочтенье подействовало совершенно иначе. Как могла она в одном случае отказать ему в доверии, кое вынуждена была испытать в другом? Он заявлял, что совершенно не подозревал о привязанности ее сестры, — и Элизабет поневоле вспомнила, что́ думала на сей счет Шарлотта. Равно не могла она отрицать правдивости его описания Джейн. Она сознавала, что чувства Джейн, хоть и пылкие, проявлялись мало и что неизменную безмятежность ее наружности и манер нечасто связывают с тонкой чувствительностью.

Когда Элизабет подошла к той части письма, где ее семья награждалась столь унизительным, однако заслуженным упреком, стыд обуял ее. Справедливость обвинений была слишком очевидна, чтобы ее отрицать, а событья на балу в Незерфилде, поминавшиеся г-ном Дарси особо и укрепившие его неодобренье, произвели на него не большее впечатленье, нежели на нее саму.

Похвалы себе и сестре не ускользнули от ее вниманья. Они утишили, однако не утешили боль презренья, кое навлекли на себя прочие ее родные, — и раздумывая о том, что разочарованье Джейн есть дело рук ближайшей ее родни, рассуждая о том, сколь сильно подорвана репутация их обеих столь неприличным поведеньем близких, Элизабет погрузилась в унынье, какое никогда не посещало ее прежде.

Пробродив по тропинке два часа, охваченная многообразьем размышлений, пересматривая события, исчисляя вероятности и стараясь как только возможно примирить себя с переменою столь внезапною и столь важною, Элизабет в конце концов утомленьем и воспоминаньем о долгом своем отсутствии понуждена была вернуться домой; она переступила порог, желая выглядеть по обыкновенью жизнерадостной и намереваясь подавить всякие думы, кои не дозволят ей вести беседу.

Ей тотчас сообщили, что в ее отсутствие поочередно заходили двое джентльменов из Розингса; г-н Дарси заглянул лишь на несколько минут, дабы попрощаться, но полковник Фицуильям просидел по меньшей мере час, надеясь на ее возвращенье, и почти собрался отправиться на ее поиски. Элизабет удалось лишь прикинуться, будто сожалеет о его отъезде; в действительности она сему радовалась. Полковник Фицуильям более не занимал ее мыслей. Она была способна думать лишь о письме.

Двое джентльменов покинули Розингс на следующее утро, и г-н Коллинз, ожидавший подле сторожек, дабы поклониться гостям на прощанье, в состояньи был принести домой радостную весть о том, что оба очевидно пребывали в добром здравии и в сносном расположеньи духа, насколько сие возможно после грустной сцены, только что имевшей место в Розингсе. В Розингс он затем и поспешил, дабы утешить леди Кэтрин и ее дочь, а по возращеньи с величайшим удовольствием передал посланье от ее светлости, в коем сообщалось, что скука отчаянно понуждает ее пригласить их всех отобедать.

При всяком взгляде на леди Кэтрин Элизабет вспоминала, что, будь такова ее воля, ныне она была бы уже представлена ее светлости как будущая племянница, и с невольной улыбкою воображала негодованье хозяйки Розингса. «Что бы она сказала? Как бы себя повела?» — вот какими вопросами развлекала себя Элизабет.

Первым предметом обсужденья стало умаленье числа обитателей дома.

— Уверяю вас, я совершенно удручена, — молвила леди Кэтрин. — Я уверена, никто не переживает разлуку с друзьями острее меня. Но к сим молодым людям я привязана особо и знаю, сколь привязаны они ко мне! Они так сожалели об отъезде! Впрочем, они всегда сожалеют. Милейший полковник пристойно держался почти до последнего, но Дарси, мнится мне, переживал очень сильно — мне представляется, сильнее, чем в прошлом году. Его привязанность к Розингсу определенно возросла.

Г-н Коллинз нашел уместным подбросить комплимент и намек, кои мать и дочь приняли с любезными улыбками.

После обеда леди Кэтрин отметила, что юная г-жа Беннет, похоже, не в духе, и, тотчас самостоятельно объяснив сие тем, что Элизабет не желает скорого возвращенья домой, прибавила:

— Но если дело в этом, вам следует написать матери и попросить дозволенья задержаться. Я уверена, госпожа Коллинз будет очень рада вашему обществу.

— Я весьма обязана вашей светлости за любезное приглашенье, — отвечала Элизабет, — но не в моей власти его принять. В следующую субботу мне надлежит быть в городе.

— Что ж, стало быть, вы пробудете здесь всего лишь полтора месяца. Я ожидала, что вы задержитесь на два. Я говорила о сем госпоже Коллинз пред вашим приездом. Разумеется, для столь скорого отбытья резонов нет. Госпожа Беннет, само собой, отпустит вас еще на две недели.

— Однако отец не отпустит. На прошлой неделе он написал, торопя меня домой.

— Ну, отец и подавно может вас отпустить, если к сему способна мать. Отцу дочь не столь дорога. А если вы останетесь еще на месяц, в моей власти довезти вас до самого Лондона, ибо в начале июня я на неделю отправляюсь туда, и, поскольку Доусон не возражает сидеть в ландо с кучером, одна из вас прекрасно поместится — вообще-то, если погода выдастся не жаркая, я не стану возражать против поездки вас обеих, поскольку обе вы некрупны.

— Вы сама доброта, сударыня, но, боюсь, мы понуждены соблюсти наши планы.

Леди Кэтрин, по видимости, смирилась.

— Госпожа Коллинз, вам надлежит послать с ними слугу. Вы знаете, я всегда говорю, что у меня на душе, и мне невыносимо думать, что две молодые женщины поедут в почтовой карете одни-одинешеньки. Сие совершенно неприлично. Вам следует устроить так, чтобы с ними кто-нибудь отправился. Подобные вещи отвратительны мне более всего на свете. Молодым дамам причитается опека и забота, согласно их положенью. Прошлым летом, когда моя племянница Джорджиана отправилась в Рамсгит, я нарочно послала с нею двух лакеев. Иначе юная госпожа Дарси, дочь господина Дарси из Пемберли и леди Энн, не выглядела бы пристойно. Я крайне внимательна к подобным обстоятельствам. Пошлите с дамами Джона, госпожа Коллинз. Я рада, что сообразила о сем напомнить, ибо сие было бы весьма неприлично для вас, если б они поехали одни.

— Мой дядя пришлет за нами слугу.

— О! Ваш дядя! Так у него имеется лакей? Я весьма рада, что кто-то из ваших родных думает о подобных вещах. Где вы меняете лошадей? Ах да, в Бромли, конечно. Если помянете мое имя в «Колоколе», о вас позаботятся.

Леди Кэтрин желала задать немало вопросов касательно их путешествия, и поскольку не на все отвечала сама, от Элизабет требовалось вниманье, что последняя сочла удачею: иначе, погрузившись в раздумья, она рисковала забыть, где находится. Размышленья следует приберечь для одиночества; всякий раз, оставаясь одна, она отдавалась им с величайшим облегченьем, и ни дня не проходило без одинокой прогулки, в протяженьи коей Элизабет могла насладиться малоприятными думами.

Письмо г-на Дарси угрожало вскоре запечатлеться в ее памяти дословно. Элизабет вникала во всякую фразу, и чувства ее к автору менялись то и дело. Вспоминая, как он держался, Элизабет по-прежнему полнилась негодованьем, однако при мысли о том, сколь неправедно она обвиняла и упрекала его, гнев ее обращался на нее саму, а разочарованье его понуждало ее сострадать. Его привязанность склоняла ее к благодарности, его натура в целом — к уваженью; однако Элизабет не могла одобрять его, ни на миг не раскаивалась в своем отказе и ни капли не желала увидеться с г-ном Дарси вновь. Собственное поведенье ее явилось неизбывным источником злости и сожалений, а прискорбные изъяны ее родных — предметом еще больших огорчений. Исцеленья им не видать. Отец, довольствующийся насмешками, никогда не затруднял себя обузданьем буйного легкомыслия младших дочерей, а мать, чьи манеры далеки от совершенства, решительно не сознавала опасности. Пытаясь укротить невоспитанность Кэтрин и Лидии, Элизабет нередко объединялась с Джейн, но возможно разве улучшенье, пока младшим потворствует мать? Кэтрин, малодушная, раздражительная и совершенно подчинившаяся диктату Лидии, на советы Элизабет всегда обижалась, а Лидия, своенравная и беспечная, едва ли их слышала. Младшие были невежественны, праздны и самодовольны. Пока в Меритоне имеется офицер, они станут с ним флиртовать, а пока до Меритона рукой подать от Лонгборна, они будут бегать туда до скончанья веков.