Г-н Дарси, кой стоял, опираясь на каминную полку и устремив неотступный взор на Элизабет, воспринял ее слова в удивленьи пополам с негодованьем. Лицо его побелело от гнева, и в каждой черте читалось смятенье рассудка. Он старался изобразить невозмутимость и не желал открывать рта, пока не сочтет, что невозмутимость достигнута. Пауза сия помстилась Элизабет устрашающей.

В конце концов с напускным спокойствием он произнес:

— И лишь на такой ответ я имею честь рассчитывать! Пожалуй, я бы предпочел быть извещен, отчего мне отказывают, столь мало попытавшись явить тактичность. Но сие вряд ли имеет значенье.

— А я вполне могу спросить, — отвечала она, — отчего, столь откровенно намереваясь задеть и оскорбить меня, вы предпочли сообщить мне, что питали ко мне расположенье вопреки своей воле, вопреки рассудку и даже вопреки натуре своей? Разве сие не извиняет отчасти нетактичности, если я таковую явила? Но у меня есть и другие резоны. Вам прекрасно сие известно. Не восставай против вас мои чувства, будь они безразличны или даже благосклонны, ужель полагаете вы, что какое бы то ни было соображенье понудит меня принять предложенье человека, кой сокрушил — быть может, навсегда, — счастье любимой моей сестры?

При сем заявленьи г-н Дарси покраснел, однако смятенье вскоре покинуло его, и он слушал дальше, не перебивая.

— У меня имеется сколько угодно причин думать о вас дурно. Никакой мотив не извинит неправедной и постыдной вашей роли в этом. Вы не смеете, вы не можете отрицать, что стали главным, если не единственным средством их разлученья, одного подвергнув всеобщему осужденью за капризность и ветреность, другую обрекши на всеобщие насмешки над разбитыми надеждами, и обоих подарив острейшим несчастьем.

Она умолкла и с немалым негодованьем узрела, что он слушает, явно ни капли не раскаиваясь. Он даже глядел на нее, выдавив улыбку притворного недоверья.

— Можете ли вы сие отрицать? — повторила она.

С нарочитой безмятежностью он отвечал:

— Я не желаю отрицать, что сделал все мне подвластное, дабы разлучить моего друга с вашей сестрою, или же — что я рад своему успеху. К нему я был добрее, нежели к себе самому.

Элизабет сочла чрезмерно вежливым показать, что расслышала сие любезное замечанье, однако смысл его постигла, и он вряд ли мог ее умиротворить.

— Но неприязнь моя, — продолжала она, — коренится не только в этом. Мое мненье сложилось задолго до того, как сие имело место. Ваш характер предстал мне в подробном изложеньи, кое я много месяцев назад выслушала от господина Уикэма. А по сему поводу что вы можете сообщить? Какой воображаемой защитой друга прикроетесь? Под какой личиною станете лгать?

— Вы рьяно принимаете участье в сем джентльмене, — молвил Дарси, отчасти порастеряв безмятежность и покраснев гуще.

— Кто, зная о его бедах, не примет в нем участья?

— Его бедах! — презрительно повторил Дарси. — О да, беды его были грандиозны.

— И причинены вами, — с жаром вскричала Элизабет. — Вы повергли его в нынешнюю его бедность — относительную бедность. Вы лишили его преимуществ, кои были ему уготованы, о чем вы знали. Вы отняли у него лучшие годы жизни, ту независимость, коя была его правом и по закону, и по совести. Вы совершили все это и притом поминаете его беды с пренебреженьем и насмешкою.

— Так вот, — вскричал Дарси, стремительно меряя шагами комнату, — что вы думаете обо мне! Вот каково ваше обо мне сужденье! Благодарю за то, что объяснили столь пространно. По вашим подсчетам, вина моя и впрямь огромна! Вероятно, впрочем, — прибавил он, остановившись и обернувшись к ней, — сии преступленья можно было бы отмести, если б я не ранил вашу гордость, честно признавшись в угрызеньях, кои столь долго мешали мне принять серьезное решенье. Сии жестокие обвиненья, возможно, не прозвучали бы, яви я предусмотрительность, сокрой свои муки, польсти вам, уверяя, что мною движут безоговорочная, незамутненная приязнь, и разум, и раздумья, и все на свете. Но всякие личины отвратительны мне. Я не стыжусь чувств, о коих вам поведал. Они были естественны и праведны. Неужто ожидаете вы, что я возрадуюсь вульгарности ваших родственников? Поздравлю себя, рассчитывая обрести родню, чье положенье в жизни столь решительно ниже моего?

С каждым мигом Элизабет злилась все больше, однако изо всех сил тщилась сохранять самообладанье, говоря:

— Вы заблуждаетесь, господин Дарси, если полагаете, будто ваша речь повлияла на меня иначе, нежели избавила от беспокойства, кое я, возможно, испытала бы, отказывая вам, если б вы повели себя благородно.

Она видела, как он вздрогнул при сих словах, однако ничего не ответил, и она продолжала:

— Вы не могли бы предложить мне руку и сердце никаким манером, кой соблазнил бы меня принять ваше предложенье.

И снова он был очевидно потрясен; он взирал на нее со смесью недоверья и досады. Она продолжала:

— С самого начала, можно даже сказать — с первого мгновенья нашего знакомства манеры ваши совершенно убедили меня в вашей заносчивости, вашем самомненьи и вашем себялюбивом презреньи к чувствам прочих; они создали основу неодобренья, на коей дальнейшие событья возвели нерушимую неприязнь; и месяца не прошло, прежде чем я поняла, что вы последний человек в этом мире, к браку с коим меня возможно принудить.

— Вы высказались вполне ясно, сударыня. Я совершенно постигаю ваши чувства и ныне должен лишь устыдиться своих. Прошу простить за то, что отнял у вас столько времени, и примите наилучшие пожеланья здоровья и счастья.

С этими словами он выбежал из комнаты, и Элизабет тотчас услышала, как открылась дверь и г-н Дарси покинул дом.

Рассудок ее пребывал в болезненном смятеньи. Не в силах стоять на ногах, совершенно ослабев, она села и проплакала полчаса. Она рассуждала о том, что произошло, и с каждым воспоминаньем изумленье ее росло. Получить предложенье от г-на Дарси! Г-н Дарси влюблен в нее столько месяцев! До того влюблен, что хочет жениться, невзирая на все возраженья, кои заставили его воспрепятствовать женитьбе его друга на ее сестре и кои в его случае наверняка еще настоятельнее, — сие почти невероятно! Ненароком внушить столь могущественную привязанность весьма лестно. Однако гордость его, его омерзительная гордыня, его бесстыдное признанье в том, что сотворил он с Джейн, его непростительное подтвержденье — в отсутствие любых оправданий — и бесчувственная манера, с коей он говорил о г-не Уикэме, жестокость к каковому он и не подумал отрицать, вскоре преодолели жалость, на миг пробужденную раздумьями о его привязанности.

В немалой ажитации Элизабет размышляла, пока грохот экипажа леди Кэтрин не напомнил ей, сколь мало готова она столкнуться с пристальным взором Шарлотты; засим она поспешила к себе.

Наутро Элизабет проснулась с теми же думами и размышленьями, что накануне в конце концов смежили ее веки. Она еще не оправилась от удивленья; невозможно было помыслить более ни о чем, и, совершенно нерасположенная к любого рода занятью, она вскоре после завтрака решила порадовать себя свежим воздухом и ходьбою. Она направилась прямиком к любимому прибежищу, но тут воспоминанье о появленьях там г-на Дарси остановило ее, и, не войдя в парк, она свернула на тропинку, что вела прочь от дороги. Пообок тянулась парковая изгородь, и вскоре Элизабет миновала калитку.

Два-три раза она прошлась по тропинке, а затем приятность утра соблазнила ее остановиться у калитки и заглянуть в парк. Пять недель, что провела Элизабет в Кенте, сильно переменили графство, и всякий день одаривал ранние деревья новой листвою. Элизабет уже собралась отправиться дальше, но тут в рощице на краю парка заметила некоего джентльмена, каковой направлялся к ней, и, опасаясь, что сие г-н Дарси, тут же отступила. Однако человек приближался и уже мог ее разглядеть; поспешно выступив вперед, он окликнул ее. Она отвернулась, однако, услышав, что ее зовут, хоть голос и принадлежал, как выяснилось, г-ну Дарси, вновь приблизилась к калитке. Он тоже успел подойти и, протянув Элизабет письмо, кое она машинально взяла, с высокомерной невозмутимостью сказал: