Труднее было постичь, отчего зачастил в пасторский дом г-н Дарси. Вряд ли ради общества, ибо нередко он по десять минут кряду сидел, не раскрывая рта, а когда говорил, сие деянье представлялось результатом скорее необходимости, нежели доброй воли — жертвою приличьям, а не удовольствием его персоны. Он редко выказывал подлинное оживленье. Г-жа Коллинз терялась в догадках. Временами полковник Фицуильям подшучивал над скучностью Дарси, а сие доказывало, что последний не всегда таков, чего не могли подтвердить собственные сведенья Шарлотты, и поскольку она желала верить, что сия перемена — знак любви, а предмет сей любви — подруга ее Элайза, она со всею серьезностью вознамерилась разобраться. Шарлотта наблюдала за ним, когда они приходили в Розингс и когда он посещал пасторский дом, однако особыми успехами похвастаться не могла. Разумеется, он часто взирал на ее подругу, но гримаса его при этом оставалась спорною. Серьезный, пристальный взгляд; однако Шарлотта нередко сомневалась, читается ли в нем особое восхищенье, а порою казалось ей, будто взгляд сей ничего, помимо рассеянности, не выдает.

Раз-другой она намекнула Элизабет на возможность того, что г-н Дарси к ней неравнодушен, однако Элизабет лишь хохотала, а г-жа Коллинз полагала неподобающим настаивать, опасаясь внушить ожиданья, кои, возможно, окончатся разочарованьем, ибо ни минуты не сомневалась, что вся неприязнь ее подруги испарится, едва последняя сообразит, что г-н Дарси в ее власти.

В добросердечных своих планах относительно Элизабет Шарлотта воображала порою, как та выходит за полковника Фицуильяма. Он был приятнее — и сравнивать нечего, он безусловно восхищался ею, и его положенье было весьма подходящим, однако, вопреки сим достоинствам, г-н Дарси располагал множеством бенефициев, а кузен его не имел ни единого.

Не раз, бродя по парку, Элизабет нежданно натыкалась на г-на Дарси. Полагая, что несчастливый случай привел его туда, куда больше не приходит никто, она, дабы предотвратить сие в будущем, в первую же встречу сообщила ему, что сие ее любимое прибежище. Посему сколь странно, что встреча повторилась во второй раз! Однако же она повторилась, и вновь повторилась в третий. Сие мнилось сознательным мщеньем или же добровольной епитимьей, ибо в подобных случаях не просто имели место пара формальных вопросов, неловкая пауза и отбытье, но г-н Дарси полагал необходимым развернуться и прогуляться вместе с Элизабет. Он всегда бывал неразговорчив, а она себя не затрудняла беседами или же выслушиваньем, однако в третье их столкновенье в изумленьи услышала, как он задает странные, бессвязные вопросы — по нраву ли ей в Хансфорде, любит ли она одинокие прогулки, что она думает о счастье четы Коллинз, — и как в разговоре о Розингсе и о том, что она не вполне постигает сей дом, спутник ее словно бы ожидал, что во всякий будущий свой приезд в Кент она станет останавливаться и там. Его слова сие вроде бы подразумевали. О чем он думал — о полковнике Фицуильяме? Очевидно, он намекал на возможные событья по этой части — если вообще на что-то намекал. Сие несколько сконфузило ее, и она немало обрадовалась, очутившись у ворот в палисаде перед пасторским домом.

Как-то раз, гуляя, она увлеклась перечитываньем последнего письма от Джейн и размышленьями над некоторыми пассажами, кои доказывали, что Джейн писала не в лучшем расположеньи духа, и вдруг, подняв голову, обнаружила, что навстречу ей шагает не нежданный г-н Дарси, но полковник Фицуильям. Тут же убрав письмо и выдавив улыбку, она сказала:

— Я и не знала, что вам случается здесь гулять.

— У меня экскурсия по парку, — отвечал он, — кою я предпринимаю всякий год и надеюсь завершить визитом в пасторский дом. Далеко ли направляетесь?

— Нет, я уже иду обратно.

Так она и сделала, и они вместе зашагали к пасторскому дому.

— Вы точно отбываете из Кента в субботу? — спросила она.

— Да, если Дарси вновь не отложит отъезд. Но я в его распоряженьи. Он поступает, как ему заблагорассудится.

— И, даже не будучи в состояньи удовольствоваться поступком, может удовольствоваться хотя бы возможностью выбора. Не знаю человека, более склонного поступать, как ему заблагорассудится, нежели господин Дарси.

— Поступать по-своему он любит, это уж точно, — отвечал полковник Фицуильям. — Как, впрочем, и все мы. Просто у него к сему больше возможностей, ибо он богат, а большинство прочих бедны. Я знаю, о чем говорю. Младшему сыну, изволите ли видеть, надлежит быть приучену к самоотреченью и зависимости.

— По моему разуменью, графский младший сын вряд ли способен обрести вдоволь того либо другого. Но серьезно, что за самоотреченье и зависимость вы познали? Мешала ль вам нехватка средств отправляться, куда пожелаете, или раздобыть то, к чему лежит душа?

— Вопросы по сути — и, пожалуй, не могу сказать, будто пережил много тягот подобного рода. Но я могу пострадать от нехватки денег в делах весомее. Младшие сыновья не могут жениться на той, коя им желанна.

— Если им не желанна дама с состояньем, что, я подозреваю, случается нередко.

— Наши привычки к тратам делают нас чрезмерно зависимыми, и я знаю немногих равных мне, кто может себе позволить жениться, не уделяя вниманья деньгам.

«Это что, — подумала Элизабет, — он нарочно мне сие говорит?» При мысли этой она покраснела, однако, взяв себя в руки, оживленно продолжала:

— И какую же цену назначают обыкновенно младшему графскому сыну? Если старший брат не слишком болен, полагаю, более пятидесяти тысяч фунтов вы не запросите.

Он ответил ей в том же духе, и они оставили тему. Дабы прервать молчанье, кое могло внушить ему, будто вышеизложенный диалог на нее подействовал, Элизабет вскоре промолвила:

— Мне представляется, кузен ваш в основном для того сюда вас и привез, дабы иметь кого-либо в своем распоряженьи. Странно, что он не женится, — он обрел бы неизбывное удобство подобного сорта. Но, наверное, пока ему хватает сестры; опекая ее самолично, он может поступать с нею, как его душе угодно.

— Нет, — отвечал полковник Фицуильям, — сию прерогативу он обязан делить со мною. Мы опекаем юную госпожу Дарси совместно.

— В самом деле? Поведайте же, каковы из вас опекуны? Докучлива ли ваша подопечная? Девицами ее возраста порою затруднительно управлять, а она, если подлинная Дарси, наверняка любит поступать по-своему.

При этих словах она заметила, сколь серьезно он взирает на нее, а его поспешный вопрос, отчего собеседница полагает, будто юная г-жа Дарси причиняет им беспокойство, уверил Элизабет, что она так или иначе подобралась к истине. Отвечала она напрямик:

— Не пугайтесь. Я никогда не слыхала о ней дурного слова; должно быть, в мире не найдется существа податливее. Она большая любимица некоторых моих знакомиц — госпожи Хёрст и юной госпожи Бингли. Кажется, вы говорили, что знаете их.

— Поверхностно. Их брат — приятный, воспитанный человек, большой друг Дарси.

— О да, — сухо отвечала Элизабет. — Господин Дарси необычайно добр к господину Бингли и заботится о нем непомерно.

— Заботится! Да, мне представляется, что Дарси и впрямь заботится о нем, когда сия забота потребна. В дороге он мне сказал нечто такое, из чего я имею резоны заключить, что Бингли перед ним в большом долгу. Но мне следует устыдиться, ибо я не имею оснований полагать, будто речь шла о Бингли. Это лишь догадки.

— Что вы под сим разумеете?

— Эти обстоятельства Дарси, разумеется, предпочел бы не оглашать, поскольку вышло бы некрасиво, если б сие дошло до семейства дамы.

— Можете не сомневаться, я ни словом не проговорюсь.

— И не забывайте, что у меня мало резонов полагать, будто речь о Бингли. Рассказал же он следующее: он весьма доволен собою, ибо недавно спас друга от весьма неподобающего брака, однако имен или же деталей не поминал, и я лишь подозреваю, что сие — Бингли, поскольку человек подобного сорта способен угодить в такую неприятность и поскольку знаю, что все прошлое лето они провели вместе.