— Ну честное слово, господин Беннет, — говорила она, — так тяжко думать, что Шарлотта Лукас однажды станет хозяйкою сего дома, что я понуждена буду отступить перед ней и увидеть, как она занимает мое место.

— Любезная моя, не поддавайтесь столь мрачным думам. Станем полагаться на лучшее. Станем льстить себя надеждою, что я вас переживу.

Сие не слишком утешило г-жу Беннет, а посему, не отвечая, она продолжала причитать:

— Невыносимо думать, что они заграбастают все поместье. Кабы не майорат, я б ни о чем таком и не помыслила.

— О чем бы вы не помыслили?

— Я бы вообще ни о чем не помыслила.

— Возблагодарим Господа за то, что уберег вас от подобного безмыслия.

— Я не могу благодарить, господин Беннет, ни за какой майорат. Как только совести хватает отнять поместье у собственных дочерей, да еще отдать господину Коллинзу! С какой такой стати ему, а не кому другому?

— Предоставляю вам решить сию задачу самолично, — ответствовал г-н Беннет.

Письмо от юной г-жи Бингли положило конец сомненьям. Первая же фраза извещала, что все они осели на зиму в Лондоне, и завершалась сожаленьями ее брата из-за того, что до отъезда ему не достало времени явить почтенье харт-фордширским друзьям.

Надежда умерла, умерла совершенно, и, найдя в себе силы прочесть остаток письма, Джейн мало чем смогла утешиться, за вычетом уверений в любви автора. По большей части письмо состояло из восхвалений юной г-жи Дарси. Вновь было поведано о ее многочисленных прелестях, Кэролайн бодро хвасталась своей растущей близостью с упомянутой девицей и осмеливалась предсказывать исполненье желаний, кои живописала в предыдущем письме. Равно с превеликим удовольствием сообщала она, что брат ее проживает в доме г-на Дарси, и с восторгом упоминала некоторые планы последнего относительно новых предметов обстановки.

Элизабет, коей Джейн вскорости пересказала суть всего вышеизложенного, слушала в безмолвном негодованьи. Сердце ее разрывалось меж тревогою за сестру и злостью на всех остальных. Заявленьям Кэролайн насчет склонности ее брата к юной г-же Дарси Элизабет значенья не придала. В его нежности к Джейн она сомневалась не более прежнего и, хотя раньше была расположена питать к нему симпатию, нынче не могла без гнева, едва ли без пренебреженья думать о сей покладистости, сей недостаче решимости, посредством коих он был порабощен умыслами своих друзей и вынужден пожертвовать собственным счастьем ради каприза их предпочтений. Будь, впрочем, его счастье единственной жертвою, он был бы волен забавляться с ним любым ему угодным манером, однако речь шла о Джейн, чего, размышляла Элизабет, он не может не сознавать. Говоря коротко, размышленья о сем предмете грозили быть длительными и тщетными. Элизабет не могла думать ни о чем ином, и однако же, воистину погасло расположенье Бингли или было подавлено вмешательством его друзей, сознавал ли он привязанность Джейн или таковая избегла его вниманья — каковы бы ни были обстоятельства, хотя различия ощутимо повлияли бы на мненье Элизабет о нем, положенье сестры ее не менялось, а покой пребывал нарушен.

День-другой миновали, прежде чем Джейн собралась с духом, дабы описать свои чувства Элизабет; но в конце концов, когда г-жа Беннет оставила их наедине, более обычного побрюзжав о Незерфилде и его хозяине, с губ Джейн сорвалось:

— Ах, если бы дорогая моя матушка лучше владела собою! Она не имеет представленья, какую боль причиняет мне, то и дело о нем поминая. Но не стану роптать. Сие не может длиться долго. Он будет забыт, и все мы станем жить, как прежде.

Элизабет воззрилась на сестру с недоверчивым участьем, однако не ответила.

— Ты сомневаешься во мне, — вскричала Джейн, слегка покраснев. — Честное слово, у тебя нет резонов. В памяти моей он волен жить как милейший из моих знакомых, но и только. Мне не на что надеяться, нечего страшиться и не в чем его упрекнуть. Слава Богу! Мне не настолько больно. Стало быть, еще недолго. Я постараюсь оправиться. — Голос ее окреп, когда вскоре она прибавила: — Уже теперь мне утешительно знать, что сие — всего только ошибка моего пристрастья, и она не причинила вреда никому, помимо меня.

— Милая моя Джейн! — воскликнула Элизабет. — Ты слишком хороша. Твоя доброта, твое бескорыстье достойны ангелов; я не знаю, что тебе сказать. Я словно бы никогда не ценила тебя по достоинству, никогда не любила так, как ты сего заслуживаешь.

Старшая сестра Беннет с живостью принялась отрицать свои исключительные добродетели и отвечала сестре признательностью за теплоту и любовь.

— Нет уж, — сказала Элизабет, — так нечестно. Ты склонна думать, что весь мир заслуживает уваженья, и обижаешься, когда я дурно о ком-нибудь говорю. Я же хочу считать совершенной тебя одну, а ты сопротивляешься. Не страшись, что я преувеличу, что посягну на твою привилегию во всем мире видеть добро. В сем нет нужды. Людей, коих я люблю, немного, а еще меньше тех, о ком я думаю хорошо. Чем больше я гляжу вокруг, тем менее довольна я миром, и всякий день подтверждает мою убежденность в непоследовательности любой человеческой натуры и в том, что на кажимость достоинства или же разума вряд ли возможно полагаться. Два примера были явлены мне в последнее время: об одном я не помяну, другой же — замужество Шарлотты. Сие непостижимо! как ни взгляни, сие непостижимо!

— Милая Лиззи, не поддавайся этим чувствам. Они сокрушат твое счастье. Ты недостаточно имеешь в виду различья положений и темпераментов. Подумай сама: господин Коллинз уважаем, а Шарлотта обладает благоразумьем и уравновешенностью. Не забывай, что она из большой семьи и с точки зренья состояния сие весьма желанный брак; ради всеобщего блага будь готова поверить, что она способна питать к нашему двоюродному дяде нечто подобное расположенью и почтению.

— Ради тебя я готова верить почти чему угодно, но вера эта никому не принесет блага, ибо, уверившись, что Шарлотта питает к нему расположенье, я буду вынуждена думать о ее рассудке хуже, нежели теперь думаю о ее сердце. Милая моя Джейн, господин Коллинз — самодовольный, напыщенный, ограниченный, глупый человек, и сие ты знаешь не хуже меня; ты, как и я, должна понимать, что женщина, выходящая за него, не может рассуждать здраво. Не защищай ее, хоть она и Шарлотта Лукас. Ради одной персоны не меняй сути принципа и цельности, не пытайся убедить себя или же меня, что себялюбие есть благоразумье, а нечувствительность к опасности — ручательство счастья.

— Должна сказать, ты чересчур жестка с ними обоими, — отвечала Джейн, — и я надеюсь, что ты в сем убедишься, узрев, как они счастливы вместе. Впрочем, довольно. Ты упомянула нечто иное. Ты говорила о двух примерах. Я не могла сего не понять, но молю тебя, милая Лиззи, не делай мне больно, полагая виноватым этого человека и говоря, что он упал в твоих глазах. Нам не следует с таким рвеньем объявлять, что обида нам была причинена умышленно. Не следует ожидать, что жизнерадостный молодой человек всегда будет осторожен и осмотрителен. Зачастую нас обманывает лишь наше тщеславье. Женщины полагают, будто восхищенье значит больше, нежели оно поистине значит.

— Уж мужчины об этом позаботятся.

— Если сие происходит намеренно, им нет оправданья, но я сомневаюсь, что в мире столько умысла, сколько некоторые подозревают.

— Я далека от того, чтобы хоть отчасти приписывать поведенье господина Бингли умыслу, — сказала Элизабет, — но и в отсутствие намеренья поступить дурно или причинить несчастье случаются ошибки и бывают страданья. Бездумности, нехватки вниманья к чужим чувствам и недостачи решимости вполне довольно.

— И ты приписываешь сие одной из перечисленных черт?

— Да — последней. Но если я продолжу, ты расстроишься, ибо я скажу, что́ думаю о тех, кого ты уважаешь. Останови меня, пока сие возможно.