– И правда, – кивнула Гинта, всматриваясь в огромные фигуры, белеющие на фоне светло-голубого неба.

– Сто сорок два года назад, в начале Божественной Ночи, в Сантаре видели зарево над горами и слышали страшный гул. Всё тряслось. Землетрясение было там, в отдалённой от нас части хребта, но волна дошла и до Сантары. В селениях возле гор даже кое-какие ветхие домишки покосились. Здесь, в Улламарне, особенно трясло, но чтобы из-за этого так изменились скалы… Нет, тут что-то другое.

– Какие странные фигуры, – прошептала Гинта. – Они как будто мучаются и хотят вырваться из камня – вот эти три. А та, которая побольше… Она стоит спокойно. Она словно всё знает и всех презирает. А вон та, самая дальняя… Я бы хотела рассмотреть её со всех сторон.

– Только не сегодня. Это не так близко, как может показаться на первый взгляд…

– Да, конечно, в другой раз… Знаешь, та крайняя скала похожа на статую в моей купальне. Я тебе покажу, когда опять ко мне приедешь. Давно уже хочу показать, да всё забываю. В стране валлонов были большие рыбы… Вернее, водяные твари, похожие на рыб. Они катали на себе линнов, а иногда и людей, потомков водяных богов.

– Ты говоришь о вельгах?

– Да. Их ещё килонами называют. У меня в купальне есть статуя – линн верхом на килоне. Самая дальняя скала похожа на эту статую. Во всяком случае, отсюда. А валлоны… Они видели эти фигуры?

– Вряд ли. Они ж тут не бывают. Боятся. Они одно время интересовались озером Санн, но их кто-то здорово напугал, и с тех пор они здесь не появлялись.

– А правда, что эти фигуры иногда оживают? Мне Таома говорила, а ей рассказывала сестра, она живёт здесь, в Улламарне… Так вот кто-то из её знакомых оказался тут, в мёртвом лесу, вечером, когда уже темнело, и увидел великана. Он шёл в сторону гор. И ещё кто-то видел, как одна из фигур ожила и ходила по пустыне…

– А может быть, скакала верхом на рыбе? – усмехнулся Сагаран. – В темноте всякое может привидеться, а если ещё не на трезвую голову… Не знаю, я ничего подобного не видел. Люди любят выдумывать.

– А правда, что каменный мангур в озере Камахан – это маррунг?

– Сомневаюсь. Я спускался на дно и трогал его. По-моему, обыкновенная статуя. Силу каменного демона человек ощущает ещё на расстоянии двадцати каптов… Во всяком случае, человек с хорошо натренированным анх. Я ничего не почувствовал…

– Это силу живого маррунга. А если это спящий…

– Тогда тем более нечего бояться. Я предлагал выстрелить по нему из маломощного ядрометателя. На совместном совете нумадов, аттанов и старейшин деревень. Некоторые посмотрели на меня так, будто я только что призвал на их головы проклятие всех богов.

– Но почему?! Ведь тогда бы сразу стало всё ясно. Если ядро хоть немного повредит статую, значит это не маррунг.

– Большинство решило, что этим поступком можно разгневать каменного бога. Царь бесплодия и так наступает на Улламарну. Лучше мол не злить его лишний раз. Злить Маррона… Какая глупость! Его бесполезно злить или ублажать. Он не зол и не добр. Это владыка, который стремится расширить свои владения. Какое ему дело до наших желаний и страхов? Ничего, я как-нибудь спущусь туда с топором или ломом и проверю. Никто не узнает. Между прочим, Озеро Мангура недалеко. Хочешь посмотреть?

Они прошли немного на север. То, что когда-то было озером Камахан, представляло собой глубокую яму, по краям которой торчали корни мёртвых деревьев. Огромная статуя мангура на дне по грудь увязла в сухом зеленовато-сером иле. Слуга Маррона, пьющий воду из озера Камахан… Гинта знала о нём с раннего детства, сколько помнила себя. Говорили, что в начале весны на дне ещё было немного воды.

– Обыкновенная статуя, которую когда-то давно сбросили в озеро, – сказал Сагаран. – Потом озеро обмелело, и её стало видно. Теперь оно совсем высохло.

– И зачем её сюда сбросили? – удивилась Гинта. – Странно всё это.

– Странного вообще много. Особенно в Улламарне и особенно в последнее время. Кстати, прекрасная работа, правда?

– Ага. Он как живой. Кажется, сейчас выберется из ила…

– Набросится на нас и съест! – скорчив страшную гримасу, закончил Сагаран. – Так что лучше нам убраться подальше.

Когда они вернулись к святилищу, уже смеркалось. Задерживаясь в Улламарне, Гинта обычно ночевала в домике Сагарана. Это было единственное, что он унаследовал от родителей.

– Давай сегодня останемся здесь, – предложила Гинта. – Пока доберёмся до деревни, совсем стемнеет, и вообще… Мне ужасно не хочется никуда идти. Или твой бог рассердится, если я переночую в его храме?

– Не рассердится. Ты ещё очень юна и невинна.

Сагаран привык ночевать в святилище и держал для этого в маленьком хозяйственном пристрое набитый сеном тюфяк. Там же хранились запасы еды и питья. Сагаран любил одиночество и в своём деревенском домике появлялся редко.

Они поужинали на крыльце святилища копчёным мясом, которое привезла с собой Гинта, холовыми лепёшками и плодами фисса. Улли тоже дали мяса.

– Родниковой воды хватит только нам, – сказал Сагаран. – Но колодезная тоже ничего. Налей им сколько надо, там полная бочка.

Ближайший к святилищу родник пересох ещё в середине прошлого цикла. Теперь Сагаран ходил за питьевой водой к источнику на полпути к деревне, а воду для умывания и уборки святилища возил из колодца, который находился ещё дальше. В последнее время он был обеспокоен тем, что вода там очень быстро иссякает. В Улламарне пересыхали и реки, и ручьи, и колодца. И дождей с каждым годом выпадало всё меньше и меньше.

Напоив животных, Гинта вернулась в святилище.

– Ты не испугаешься, если ночью по тебе пробежит сагн? – лукаво поинтересовался Сагаран.

Он уложил Гинту на тюфяк, а сам устроился рядом на широкой, низкой скамье.

– Не испугаюсь, – заверила его Гинта. – Я к ним привыкла. И вообще… Дед давно уже научил меня не бояться никаких тварей.

Она улыбнулась, вспомнив, как трудно приходилось поначалу, когда надо было лежать обнажённой, не двигаясь, в то время как по твоему телу бегают отвратительные насекомые, свиды, саввили, а скользкие гинзы щекочут и лижут тебя своими длинными раздвоёнными языками. Теперь Гинта без страха приложила бы к себе даже самую ядовитую гинзу. Её натренированное тело уже второй год было невосприимчиво к яду.

– Сейчас здесь всё чаще и чаще появляются сайхи, – сказал Сагаран. – Пустыня ведь совсем рядом, она уже пришла в Улламарну. Вместе со своими обитателями.

– Я их, кажется, видела. Они совсем как сагны, только светло-серые и не меняют окраску.

– Да. В пустыне это ни к чему. Сайхи даже сюда забегают, в святилище. Кое-кто их здесь видел. Меня и прежде многие недолюбливали, а теперь вообще косо смотрят.

– Я это заметила. Но почему?

– Некоторые считают, что Сагган и Сайхан – две ипостаси одного злого бога. Того, который своим жарким дыханием губит всё живое, иссушает плоть и сжигает душу. И сейчас, когда бесплодная пустыня надвигается на Сантару…

Сагаран замолчал и задумался, глядя на алтарь. Маленький огненный цветок чуть-чуть колыхался, отражаясь в диуриновых зеркалах. В святилище царил розовый полумрак, напоённый тонким, свежим ароматом. Сагаран всегда зажигал на ночь кусочек сандана, ценного топлива, которое лучше всего очищает воздух в закрытом помещении. На стенах смутно проступали очертания фигур. Огненные блики то и дело выхватывали из тени красивые мрачноватые лица с большими внимательными глазами. Гинту радовало, что смеющееся лицо Саггана скрыто тьмой. Он-то их, конечно, видит. Он следит за ними из темноты своими жуткими чёрными глазищами. И смеётся… Страшный бог, который заставляет гореть и тело, и душу. Ревнивый бог, который не терпит соперников.

– Сагаран, а если бы я была взрослой девушкой, он бы разгневался на тебя?

– Да.

– А твой отец… Он погиб, потому что…

Гинта запнулась, подбирая слова.

– Да, – сказал Сагаран, не дожидаясь конца фразы.

– Дед говорил, что в древности Саггана ещё называли богом любви. В Улламарне ведь до сих пор так считают?