Если они и увели их у местных жителей, то давно съели.

Следуя за парой других дровосеков, я вхожу в одну из юрт. Двое мужчин присаживаются на бревно, протягивают руки за деревянными мисками, где третий наливает в них горячую жижу. Я собираюсь проделать то же самое, но повар меня отгоняет ещё на пороге.

— Эндээс яв, — машет рукой. — Ард тумнээсэ асу.

Он чуть ли не силой выталкивает меня наружу. Чуть в стороне стоит другая юрта, у входа которой низкорослый кочевник машет мне рукой, чтобы я заходил к ним.

«Кажется, тут много отдельных отрядов, — замечает Веда. — Между собой они не очень ладят».

«Ещё бы, — говорю. — Егерь упоминал, что они только в бою действуют как одно целое, а в лагере молча друг друга терпят. Здесь есть один народ, который подчинил все остальные».

«Что же это за народ?»

«Если бы я знал их язык, то мог бы спросить. А так приходится называть всех одним словом».

Вместе с невидимыми духами я захожу в юрту, где сидят около десяти человек, греющихся у костра. Сама юрта выглядит как крепкая постройка из разукрашенных шкур на деревянном каркасе. Снаружи его в несколько слоёв покрывает войлок, а изнутри заставлен мешками с различного рода барахлом. Купол юрты поднимается вверх на длинных жердях, в центре которых кольцо, служащее единственным источником света, и выводом дыма. Пол выложен ветками и сверху так же устлан войлоком.

Всё тот же коротышка наливает мне миску горячей бурды. Выглядит и пахнет не очень, но если её ест вражеская армия и при этом остаётся невероятно боеспособной, значит в еде есть всё, что нужно.

Памятуя о традициях кочевников, которые мне так долго разжёвывали в землянке, я принимаю чашу левой рукой, под дно, после чего перехватываю её правой и слегка приподнимаю вверх, отдавая честь небу.

Присаживаюсь прямо на пол, поближе к двери, поскольку самое главное место — напротив входа. Как правило его занимает главный в семье, или главный рабочий, если это кухня.

Если бы я взял миску правой рукой, большим пальцем за обод, все окружающие наверняка заподозрили бы неладное. Но пока я справляюсь.

— Маш амттай, барлаяла, — произносит один из кочевников неподалёку.

— Угуй, — мотает головой другой. — Баярлалаа.

— Яаж?

— Зов хэлсен маш амттай, баярлалаа.

— Хэт хэцу.

— Хэт хэцуу.

«Вы только посмотрите на них, — усмехается Веда. — Они же друг друга не понимают. Воюют вместе, а языка общего нет».

«Это подтверждает слова Егеря, — говорю. — Что здесь разные народы».

«Неплохо, — восхищённо произносит Хлад. — Разговаривают между собой плохо, а воюют слаженно».

«Всё дело в структуре и железной дисциплине. Не проявишь усердие — голову с плеч».

Суп оказался не таким уж ужасным: кислый, но под конец эта кислятина даже стала некой приятной особенностью. Оставив миску на столике рядом с другой грязной посудой, я выхожу наружу.

Просто так разгуливать по лагерю нельзя: время ограничено, да и праздных гуляк здесь наверняка не жалуют. Пора заняться тем, ради чего я вообще пришёл. Лучшим поступком было бы не оставить от этого места ничего: всех убить, всё сжечь. Однако это совсем невозможно, поэтому мы с духами постараемся сделать то малое, что в наших силах.

«Вода, — говорит Веда. — Сначала займёмся ей».

«Я тоже за воду», — подтверждает Хлад.

По всей видимости, воду здесь не возят в бочку с ручьев, и не набирают в колодцах. Они попросту топят снег и варят из него суп. К счастью для них, этого добра в наших землях навалом. Отравить всю воду в лагере не получится: Светозара захватила с собой слишком мало ядовитых грибов из Стародума. Однако и доступного количества хватит, чтобы устроить нескольким десяткам кочевников представление.

Яд бледной поганки действует медленно: в течение первых суток съевшие ничего не заподозрят, после чего у них начнутся видения. Их будет тошнить, поносить, а живот скрутит так, будто его набили камнями. Через пару дней всё пройдёт и будет казаться, что они излечились. Потом они начнут падать на землю, трястись, пускать пену изо рта. В конце отравившегося человека ждёт смерть. Беспощадная и безжалостная.

У меня в кармане лежит целый глиняный кувшинчик толчёной поганки.

Осталось незаметно подсыпать его в воду или пищу.

Сделать это кажется невозможным: здесь люди повсюду. Куда бы я ни направился, всегда буду у кого-нибудь на виду. Когда несколько тысяч человек собираются в одном месте, трудной найти даже малейший укромный уголок.

«Мне нужно отвлечь кочевников, — говорю. — Справитесь?»

«Легко, – тут же отвечает Веда. — Как плюнуть в костёр».

«Ты же дух и не умеешь плеваться».

«Но если бы была человеком, то сделала бы это очень просто».

Невидимая Веда подлетает к одной из юрт, после чего ныряет в снег у основания. Мгновение, и деревянная стойка хижины подкашивается, рейки съезжают, шкуры и войлочное покрытие проваливаются внутрь.

Я даже не понял, как это произошло. Веда скорее всего превратилась в меч и перерубила у основания одну из опор. Она всё это проделала под снегом, так что даже самый зрячий охотник не увидел бы её действий.

«Подойдёт?» – спрашивает девушка.

«Чего-то такого я и хотел».

Из наполовину завалившейся юрты выбегают очень злобные люди, начинают кричать и размахивать руками. Поднявшийся шум привлёк ещё больше людей, из-за чего всё новые и новые кочевники выскакивают наружу. Некоторые из них держат кинжалы, другие луки. Люди явно решили, что на них прямо сейчас идёт нападение.

— Юу болов… — визжит мужчина с красным лицом.

— Ергеег буруу суурилуулсан.

— Би биш!

— Барилгад хэн оролсон бэ?

Заинтересованные кочевники выходят из своих юрту наружу, смотрят на происходящее удивлённо. Первоначальное замешательство прошло, поэтому они пытаются понять, как именно одна из юрт могла потерять устойчивость.

Воспользовавшись ситуацией, я вхожу в ближайшую к себе, где прямо сейчас одеваются два человека, чтобы выйти наружу. Мне даже не пришлось останавливаться у котелка: чуть-чуть наклоняю кувшин над горячей водой прямо на ходу, закрывшись боком.

Пока на улице стоит толпа, я хожу от юрты к юрте. Там, где много человек, сразу же выхожу. Если на меня обращают внимание — тоже не задерживаюсь. У меня слишком мало грибов, чтобы отравить всё вражеское воинство, поэтому закинуть поганку в котелки нужно только там, где безопасно.

К несчастью, всего три котелка оказались без должного надзора. В остальных юртах либо уже поели, либо ещё не начали готовить. Так или иначе, на всё ушло меньше половины кувшинчика.

«Видите что-нибудь похожее на бочки с водой? У меня осталось ещё много грибов, нужно их куда-то закинуть».

«Бочки — нет, — отвечает Хлад. — Но вон в том месте как будто можно остатки выкинуть».

Чуть в стороне от нас несколько кочевников рубят на части большие куски мяса. Скорее всего, татары забили одну из своих лошадей, чтобы пустить на еду для армии. Всё полученное мясо они вешают на крюки, покрывают специями и переносят в юрты по всему лагерю. Некоторые из кусков оставляют на морозе, чтобы холод сохранил провизию, не дал ей испортиться.

Прямо сейчас несколько человек вышли из юрты, откинув полог, и смотрят на столпотворение в центре. Мясо находится на виду, но специи — нет.

Без малейших колебаний я двигаюсь прямо к этому месту. Наклоняюсь, высыпаю бледную поганку в специи и несколько раз перемешиваю рукой.

— Чи хэн бэ? — спрашивает один из кочевников, заметив моё присутствие. — Та юу гэж ирсэн бэ?

— Э, — издаю нечленораздельный звук.

Чтобы как-то оправдаться, что я здесь делаю. Беру один из крюков с мясом, будто собираюсь отнести его повару для готовки.

— Энэ чинийх биш! — рявкает мужчина, отбирая мясо. — Эндээс яв!