— Как много… — стонет Ярослав. — Откуда их столько, мать их?

— Из степей, откуда ж ещё.

Добравшись до прогалины в лесу, я помогаю Ярославу подняться и бежать своими силами. Снимаю с него часть веса, чтобы ему было проще шевелить ногами. В этом месте я беру силу у пробегающего мимо воина из армии Черногора: умение создавать снег… Создаю ещё больше сугробов на пути кочевников, чтобы им было сложнее преследовать нас, и сложнее целиться из лука.

Враги настолько близко, что можно рассмотреть их злобные лица.

Повсюду свистят стрелы, вонзаются в людей, в стволы деревьев.

Наши воины падают, зарываясь в землю.

Повсюду раздаются крики.

Кровь стучит в голове, ничего не понимаю. Заставляю себя бежать не смотря ни на что.

Одна из стрел попадает и мне в ногу, но я продолжаю бег, превозмогая боль. По нам стреляют сразу с двух сторон, а мы всё бежим, как зайцы, которых окружили охотники. Сейчас наше выживание зависит только от того, насколько быстрые у нас ноги.

В конце концов мы выходим из окружения и продолжаем бежать дальше, пока не оказываемся в безопасности. Только тогда я позволяю себе остановиться. Плююсь, кажется, собственными внутренностями.

— Сука, — говорю. — Как они… прокрались сквозь чудищ?

— Двигались аккуратно, — отвечает Светозара. — Наверняка.

— Где Никодим?

— Он бежал чуть в стороне.

— Надо найти Волибора, — стонет Ярослав.

На поляну стекается всё больше наших воинов, ушедших от смерти. Мы чудом остались в живых, но потеряли много людей.

К ночи становится ясно, что половина из наших трёх тысяч не добежала. Мы ночуем как придётся, прямо в снегу. Грустные и трясущиеся: от страха, от гнева, от скорби, от холода. Десятки трупоедов двигаются в тенях, но никто, к счастью, не захотел на нас нападать: им без надобности это делать, когда в лесу внезапно появилось много мёртвых тел.

Наутро мы идём в обратную сторону, обходя сотни трупов, погрызенных и целых. Кое-кто из них уже поднялся в виде умертвия.

— Надо же, — шепчет Никодим. — Это же Ёж, я успел с ним подружиться.

Мертвец с серым лицом движется в нашу сторону: всё его тело обморожено, глаза закатились. Ярослав обезглавливает его одним ударом меча.

Оказалось, что Волибор вовсе не сбегал из лагеря. Черногор создал глубоко в земле небольшое укрытие, где спрятались наш воевода и ещё около трёх десятков самых медлительных человек. Они переждали сражение внизу, а вылезли на поверхность только когда кочевники обыскали землянки и ушли.

— Это наше самое большое поражение за всю зиму, — вздыхает Волибор. — Ни разу мы ещё не теряли столько человек за день.

— Нам стоило быть умнее, — отвечает Черногор. — Это наша общая вина.

— Что ж, так или иначе мы стали умнее. Вопрос, не слишком ли поздно.

— Собирайте людей. Нам нужно похоронить всех достойных мужей. Нельзя оставлять их на съедение тварям.

В следующие дни мы только и делаем, что занимаемся захоронением мертвецов. Это выглядит как конец нашей войны. Разгром, поражение, унижение. Нас всё ещё достаточно, чтобы нападать на пути снабжения и убивать охотников, но боевой дух полностью уничтожен.

— Борис Богданович, я пойму, если вы вернётесь к себе после такого.

— О чём ты говоришь? — спрашивает Черногор. — Мы пришли вам на помощь в Новгородское княжество не для того, чтобы убегать, поджав хвосты, после первой же взбучки. Да, больно, но работа есть работа. Её нужно продолжать делать не смотря ни на что.

Нас стало меньше, но не смотря на это мы продолжаем донимать кочевников. Даже после стольких смертей в наших рядах.

Минуют долгие две недели с нашего большого поражения. Всё это время кочевники каждый день штурмуют Новгород, но столица продолжает стоять. На пятнадцатый день они поднимаются, но вместо осады, сворачивают свой лагерь.

— Смотрите, они уходят! — кричит кто-то.

— Что? Уже? — удивлённо спрашивает Черногор.

Оказалось, что кочевники передумали атаковать Новгород точно так же, как они сделали это со Стародумом. Вся армия, состоящая из ста пятидесяти тысяч человек, собирает свои вещи, выстраивается для походного марша и выступает на восток.

— Ничего не понимаю, — говорю. — Что происходит?

— Всё очень просто, — произносит Волибор. — У них закончились припасы. Они съели всё награбленное, остались только лошади, которых тоже надолго не хватит. Они уходят домой. Туда, откуда пришли.

— Так это что? Победа?

— Нет. Их пришло на Русь двести тысяч, а уходят сто девяносто пять. Они потеряли даже меньше людей, чем мы. Они разорили половину городов, почти все деревни, прошлись по всем княжествам. Мы их не победили, а просто прогнали.

— Как я и говорил, — добавляет Егерь. — У них нет еды, у них не хватает юрт, у них мало инструмента, чтобы рубить деревья, мало лошадей, чтобы таскать стволы. Они возвращаются домой, поскольку оставаться больше не могут. Это была большая ошибка — прийти осенью. Заявись они к началу весны — нам бы досталось ещё больше.

Армия кочевников сходит с места и медленно выдвигается на восток. Это кажется таким странным, таким не правильным: они победили нас в каждой битве, в каждой стычке, но проиграли самим себе. В итоге они просто уходят: так же, как и пришли. В то время как мы ещё долго не сможем оправиться от подобного удара: Вещее сожжено нашими же руками. Мелкие деревушки перестали существовать. Новгород в руинах, хоть и устоял.

Они уходят.

Может быть, через несколько лет они соберутся в новый кулак, но сейчас они оставляют нас в покое.

Кочевники идут мимо Стародума.

Они покидают Новгородское княжество, а наша армия следует за ними на отдалении. Все наши группы, прятавшиеся в лесах, присоединяются к нам. К тому моменту, когда мы доходим до Владимира, где обороняется людоед, нас становится больше двенадцати тысяч. Всё это время мы идём без каких-либо столкновений.

Всего лишь две вражеские армии, одна за другой следующие на восток.

— Нехорошее у меня чувство, — говорю.

— Не только у тебя, — отвечает Волибор. — Они пришли к нам домой, надавали нам по рожам, а теперь уходят. Безнаказанные. А мы стоим, избитые, и делаем вид, что всё хорошо.

Когда мы доходим до Владимира, осаждающие его кочевники снимаются с места и присоединяются к другим татарам. Вся несметная армия врагов почти полным составом уходит домой.

Людоед выбегает из замка в сопровождении своих гвардейцев. Вид у него настолько удивлённый, будто он и в самом хорошем случае не мог представить такого исхода событий. Всё, что он делал, это сидел в своём замке, пока кочевники не ушли. Он даже представить не мог, каково было жить в землянках и каждый день лазить по лесам, выискивая фуражиров.

— Победили? — спрашивает Мартын. — В самом деле? Поверить не могу.

— Всё так, — говорю. — Как мы и планировали.

— Сколько погибло моих людей?

— Около двух тысяч, столько же и моих.

— А у них сколько убитых?

— Поменьше.

— Ну и ладно. Раз уж отбились — хорошо.

Людоед присоединяется к нашей армии, и вместе с нами идёт до самой восточной границы своего княжества, пока последний отряд кочевников не исчезает вдали. Всё это время он шутил, смеялся и пребывал в отличном настроении. Словно это не его земли разграбили враги.

— Они ушли, но могут вернуться, — произносит Черногор.

— Я согласен, — подтверждает людоед. — Этим гадам только дай крови попробовать — обязательно придут на ужин.

— Раз уж мы, три больших князя, собрались в одном месте, давайте обсудим дальнейшую защиту.

Черногор по очереди смотрит то на меня, то на Мартына.

— Я считаю, что Русь снова должна стать единой. Раздробленность должна завершиться. Нам следует покончить с междоусобицей. Согласны?

— Конечно, — говорю.

— Ещё как, — радостно замечает людоед.

— Подумайте над тем, чтобы восстановить старые клятвы и объединить Русь под одним началом. Под предводительством одного Великого Князя.