Ростих сидит на троне бледный, потерянный. Кажется, его столько не хвалили за всю его жизнь. Он одновременно хочет и убежать, и послушать.

— Разреши простаку-кузнецу слово сказать.

— Разрешаю, — отвечает Ростих.

— Меня Еремей звать, я кузнец из Перепутья…

— Здрав будь, Еремей. Как там сейчас в городе? Всё ли у вас хорошо?

— Ну… — задумчиво тянет кузнец.

— Князь интересуется, почему ты пришёл к нему, а не к Любаве, — говорю. — Обычно простолюдины с проблемами идут к своим, а не к чужим боярам.

— Так в том-то и дело, не могу я к Любаве Возгаровне. Пришлось аж в Стародум идти. Возьмите меня к себе, а? Я хороший мастер, Табемысл не даст соврать.

— Да, — подтверждаю слова Еремея. — Этот тип из железа что угодно выкует.

Остальные в удивлении посматривают то на меня, то на Еремея, пытаясь понять, кто же такой Табемысл.

— Возьмите меня служить к себе, я буду делать всё, что захотите.

— Так тебе для этого не нужно было наряд дорогой покупать, и даже к князю идти. Взял бы всё своё добро да переехал. Вы же в Перепутье все свободные.

— Не могу. Я проигравшийся, невольный. У меня долг за игру в кости, и пока не отдам его, должен работать в Перепутье.

— Тогда князь не может взять тебя к себе. Долг потому и долг, что его отдавать нужно.

Совсем помрачневший Еремей рассказывает о том, как долгие годы работал, чтобы отдать долг. Сначала он должен был одному купцу, затем другой выкупил его долг, следом долг перешёл к Световиду, градоначальнику. Всё бы ничего, но последний передал долг княжне Любаве. Та заставляет его работать с утра до вечера без продыху, и каждую неделю добавляет ему нового долга за то, что тот некачественно выполняет работу, хотя он всегда работал на совесть. В конце она и вовсе потребовала, чтобы дети Еремея тоже начали отдавать его долг. Это равносильно тому, что и они потеряют свободу.

Грустное это зрелище, проигравшийся человек, но неужели он думал, что может играть в кости, а когда уйдёт в долги, то эти долги ему простят?

У нас в княжестве почти все люди — свободные крестьяне, смерды. Лишь изредка можно встретить вот таких, кто обязан трудиться на господина. Таких часто выжимают как старые мокрые тряпки — до последней капли пота.

— Ты же и сам знаешь, что никто тебе твой долг не простит, — говорю. — Зачем тогда пришёл?

— Я всё придумал.

Ерёма Лоб достаёт из-за пазухи две сложенных дощечки с каким-то каракулями.

— Ты что, писать умеешь? — спрашивает Волибор.

— Нет, что вы. Я же не поп какой-нибудь. Молитвы наковальне не читаю.

На дощечке кривыми цифрами обозначены какие-то суммы. Считать у нас народ вроде бы умеет, но такого обычно не ожидаешь от человека, который не может запомнить имя.

— Смотрите, — произносит Еремей. — Выкупите мой долг, а я буду отдавать его вам, вместо Любавы Возгаровны. Мне понадобится всего два года, чтобы его выплатить. В Перепутье же я за всю жизнь не рассчитаюсь.

Смотрю на Волибора. Он смотрит на меня. Мы оба понимаем, что у нас в крепости не хватает кузнеца. Некому чинить кольчугу и выправлять погнутые доспехи. Мы даже ходили по Новгороду и распускали слух, что на Русь вот-вот вторгнется армия кочевников, чтобы к нам под защиту высоких стен приехали мастера разного рода.

Теперь же один из них сам идёт нам в руки.

Всего то и надо, что выкупить его долг, а он потом отдаст его. Лучше не придумаешь. Причём нам не нужны никакие усилия, чтобы выкупить этого человека: он не холоп, принадлежащий Любаве. Невольного она могла бы попросту не отпустить, но проигравшийся — такой же свободный человек, как все остальные. Если принести деньги, которые он должен — она обязана его отпустить

— Давай всё проясним, — говорю. — Ты надеешься, что князь Стародума позволит тебе жить и работать в его крепости, а взамен он должен выкупить твой долг?

— Всей моей семье, — поправляет Ерёма. — Они будут трудиться с остальными, но не будут невольными.

— Само собой.

— А ещё инструмент… наковальня, печь… всё моё имущество в Перепутье принадлежит Любаве. Чтобы я смог работать, всё это нужно будет достать.

— Князь подумает над этим. Сколько всего ты задолжал?

— Больше тысячи было в самом начале…

От названной суммы у всех присутствующих брови синхронно взлетают вверх. Нужно быть действительно заядлым игроком в кости, чтобы проиграть столько. Теперь понятно, почему Ерёма так отчаянно торговался каждый раз, когда я заходил к нему в городе.

— Я долго работал, честно отдавал долг. Дошло до четырёхсот, кажись. Да, точно: четыреста с грошами. Теперь опять пятьсот — Любава наштрафовала.

С этой женщиной я успел перекинуться всего парой слов перед тем, как северные князья напали на Стародум. Она произвела именно такое впечатление: стервы, которая пойдёт на что угодно, лишь бы получить выгоду.

— Князю нужно посоветоваться со своими советниками, — говорю.

Ерёма Лоб спускается по лестнице ниже, чтобы мы могли всё обговорить. Однако мы даже не разговариваем, всего лишь смотрим друг на друга с Волибором и Молчуном.

Когда я увидел Еремея, разодетого как пестрейший из птичьего рода, думал он будет просить о помощи, вроде пары мешков зерна на зиму, или о защите от разбойников. На деле же оказалось, что его обращение нужно нам самим так же, как и ему. Тут даже думать нечего.

— Зовите обратно кузнеца, — говорю. — Ростих, ты должен выглядеть так, будто делаешь ему большое одолжение. Скажи ему, что возьмёшь его, но он должен будет трудиться добросовестно. И если он ещё раз притронется к игральной кости, то ты скинешь его со стены.

Вернувшись, кузнец выглядит очень неловко. Видно, как он переживает.

— Я беру тебя, — произносит как бы князь перед Еремеем. — Но ты должен будешь работать с утра до вечера, иначе я скину тебя со своего забора.

— Князь хочет сказать, — поправляю я слова Ростиха. — Что мы все будем рады тебя видеть здесь.

— Спасибо, Тимофей Воздрагович, — радостно отвечает Лоб, смешав в кучу разные имена. — И тебе, Табемысл, спасибо.

— Иди домой и возвращайся с семьёй.

Как только кузнец уходит, я поворачиваюсь к Волибору:

— Вряд ли Любава обрадуется тому, что её покидает самый умелый из кузнецов.

— Я тоже так считаю, — подтверждает мужчина.

— Я напишу ей письмо. Возьми небольшой отряд и передай его лично ей. Проследи, чтобы она не выкинула какую-нибудь глупость.

Несмотря на мои опасения, всё прошло как нельзя лучше. Уже на следующий день к нам в Стародум переехала вся Еремеева семья. Пришлось раскошелиться на выкуп долга, конечно, однако это явно того стоило.

Но это оказалось не самым удивительным событием: вслед за Еремеем на встречу с князем явился Здислав, друг Еремея. Тоже кузнец, но специализирующийся только на оружии. Его мы тоже взяли к себе, а следом за ними потянулись и другие мастера из Перепутья. Оказалась, что жёсткое правление Любавы настроило всех жителей города против неё. Всего через неделю к нам в Стародум переехало девятнадцать семей, и этот поток не остановился.

Постепенно Стародум стал превращаться в город, куда будут приходить жители всех окружающих деревень за услугами мастеров, а так же для торговли.

Всем жителям нашлось место прямо в замке на разных этажах.

Никогда у нас не останавливалось столько людей.

Под предводительством папани, мы построили подворье в четыре раза больше того, что было в Вещем. Раньше у нас ночевали торговцы и путешественники, которым не нравилось ночевать в Перепутье. Сейчас же большинство останавливаются возле Стародума. Предпочитают ночлег рядом с настоящим чудом света — замком до небес.

Каждый из них оставляет монету или шкуру за пребывание, которые мы тут же тратим на запасы провизии в кладовых. Нужно иметь как можно больше на тот случай, если крепость окружат и устроят долгую осаду.

В последнее время все говорят о кочевниках с востока. Будто бы они уничтожили Биляр, последний город Волжской Булгарии, а теперь идут на Русь. Мы готовимся к возможному оцеплению Стародума уже будущей весной. Вряд ли тридцать тысяч конных захотят нападать на нас раньше, чем через полгода…