— Если не веришь, ладно, — говорю. — Придём в Стародум, поговорим там.

— Не обижайся, Табе… просто у меня важная встреча.

— Понимаю. У меня тоже.

— С кем? — спрашивает Ерёма удивлённо.

— С тобой… В Стародуме.

Коротко хохотнув, кузнец снова принимается поправлять кафтан, мнёт руки, пытается собраться, чтобы так сильно не переживать. Более того, прямо в пути он кланяется в поясе, будто уже представляет себе встречу с хозяином этих земель.

— Премногопреуважаемый… премного… уважаемый… не, не то. Превеликий, премудрый, пребольшой, блин, тоже не то. Как сейчас к князьям обращаются?

— Княже.

— Так просто?

— Если хочешь, можешь добавить дополнительных слов, начинающихся с «пре». Никто против не будет.

— Княже, — продолжает Ерёма. — Великий княже! Выслушай простака простолюдина. Нормально звучит? Не хочу, чтобы он меня взашей выгнал.

Весь путь, пока мы идём к Стародуму, кузнец тренируется в вежливых обращениях, чтобы проявить всё своё уважение. Подбирает поклоны, чтобы они выглядели уместно, без заискивания и раболепствования. Стоит нам приблизиться к высоким стенам крепости, как мужчина замирает.

— Чёрт, отсюда он выглядит ещё больше. Видал когда-нибудь такое, Табемысл?

— Конечно, видал. Я тут живу.

— Когда эта штука появилась, люди на Перепутье в церковь кинулись. Думали, Сатана к нам выбрался, конец света устроить хочет.

Неподалёку от крепости уже кипит работа по строительству нового подворья для путешественников. Папаня бегает от человека к человеку и распоряжается о том, как всё должно быть. В плане строительства домов он разбирается плохо, но энтузиазма у него море, поэтому он лезет везде, даже где не понимает.

Несколько наших людей скидывают с телеги брёвна, пока Ерёма болтает с бывшими черномасочниками. Удивляется, почему они больше не являются куклами безумца. Оказалось, что кузнец даже не знает о смерти старого Новгородского князя. Слух об этом за несколько недель наверняка сотню раз облетел Перепутье, но сквозь толстый лоб мужчины так и не пробился.

В крепость мы входим вдвоём через центральные врата.

В тронный зал уже поднимаемся вчетвером: вместе с Волибором и Молчуном.

— Вот это громадина! — восхищается Ерёма. — Кто ж её построил-то?

— Духи, — отвечает Волибор.

— С каких это пор духи строить умеют? Они же только вокруг кружат, да песни поют свои… духовские.

— Эта крепость сама себя построила, — говорю. — Точнее, её сначала построили люди, а уже потом она себя достроила. Под землёй.

— Чудеса…

Ерёма подходит к ограждению, с которого открывается широкий вид на ближайшие земли. Стародум стоит неподалёку от Владимиро-Суздальского и чуть дальше от Смоленского княжества, так что с вершины замка видны земли сразу трёх княжеств.

Высота, на которой даже дождевых туч не бывает, тут же вскружила кузнецу голову. Мужчина падает на землю и начинает задыхаться. Руки трясутся, ноги бессильно волочатся по полу.

— Что ж это творится то?

Останавливаюсь напротив трона, сажусь на него и жду, пока кузнец придёт в себя. Стоит отдать ему честь: с паникой он справился довольно быстро. Выпрямился, пригладил волосы, даже стоит уверенно, хоть и напрочь отказывается смотреть на далёкий горизонт.

— Чего хотел? — спрашиваю.

— Где ваш князь?

— Он перед тобой.

— Хорош уже прикалываться. Я пришёл от самого Перепутья, чтобы встретиться с ним.

— Это не прикол. Перед тобой и правда сын Горислава Лютогостовича. Тимофей Гориславович. Всё вокруг — мои владения. Моя семья восседает в этой крепости больше двух сотен лет.

— Нет, на самом деле, — совершенно серьёзно произносит Ерёма. — Позовите князя.

Такого упёртого типа ещё поискать надо. У него, должно быть, настолько крепкая голова, что от неё стрелы в бою отскакивать будут.

— Князь перед тобой, — говорю в очередной раз. — Волибор, подтверди мои слова.

— Всё так, — кивает мужчина. — Этот парнишка — князь Стародума. Я сам вынес его из крепости, когда сюда пришли безумец с людоедом. В день, когда погибла его семья. И моя…

— Так, я всё понял. У вас всех здесь хорошее чувство юмора. Решили посмеяться над чужаком из города. Молодцы. Но у меня и правда дело к князю, я не лясы точить пришёл.

— Сколько мне человек ещё позвать, чтобы убедить тебя, что я — князь?

— Табемысл, кончай придуриваться и позови князя.

Сколько бы мы с Волибором ни пытались его убедить, Ерёма лоб начисто отказывается воспринимать меня как нового князя Стародума. В его голове я тот самый мальчишка, что долгие ходы ходит из Вещего в Перепутье, чтобы обменять одно барахло на другое. Он столько раз видел меня чумазым и с синяками под глазами, что не может изменить своё представление.

Наверное, и я отказывался бы поверить, если бы он заявил, что на самом деле он не человек, а сам Сварог в обличье простолюдина.

Даже Молчун согласно кивал, пытаясь доказать наши слова, но его молчание было принято за издёвку.

— Это было смешно в самом начале, — произносит Ерёма Лоб. — А теперь уже нет. Когда затягиваешь шутки, они превращаются вот в такую херню.

— Сколько раз тебе ещё повторять? Никакая это не шутка.

— Ну да, ну да.

Эта упёртость уже начинает раздражать, даже одинокий дух раздражения в виде тёмно-жёлтого кольца выползает из моей собственной груди. Но окончить встречу не могу: кузнец так переживал о том, что князь выгонит его из крепости, так репетировал поклоны и вежливые обращения, что я попросту не могу вышвырнуть его вон. Совесть не позволит. Хотя уж очень хочется дать пинка под зад этому болвану.

Раз уж он так сильно желает встречи с благородным человеком, но не видит меня в этой роли, пора устроить ему «настоящую» встречу.

— Ладно, — говорю громко. — Позовите ему настоящего князя.

Волибор смотрит на меня, рассеянно. Он явно не понимает, что я хочу сказать.

— Он прав, шутка зашла слишком далеко, и уже совсем не смешная. Ерёма слишком умён для нас — мы не смогли его провести. Хотя очень хотелось. Найдите для него настоящего князя.

— Ладно, — соглашается мужчина. — Твоя взяла.

Волибор вместе с Молчуном уходят и через некоторое время возвращаются с Ростихом. Это наш сельский паренёк, сын сапожника Завида Бобра. У них вся семья с большими передними зубами, поэтому жители их называют бобр-старший, бобр-младший, бобриха, бобрёнок, старый бобр. Не очень вежливо, но никто специально прозвища не придумывает. Они сами прилипают.

Для встречи с Ерёмой парнишку даже одели в дорогие одежды. Волибор с Молчуном, должно быть, зашли в мои покои, чтобы вырядить его в мою тунику. Их усилия оказались вполне действенными: Ростих выглядит благородно и очень статно рядом со мной. Я-то до сих пор в рабочем.

Некоторое время он боится сесть на трон, но Волибор с Молчуном чуть ли не силой усаживают его.

— Падите ниц, — говорю. — Перед вами князь Стародума!

Все присутствующие, включая Ерёму, падают на колени. Всё было бы намного проще, если бы он поверил моему слову. Но раз ему нужен спектакль, пожалуйста.

— Преклоните голову перед князем! Хозяином всех окружающих земель, защитником Стародума, потомком древнего рода, заслуженным шутником, пивоваром и просто красавцем!

— Слава великому князю! — кричит Волибор, склонившись в поклоне.

Ерёма упирается лбом в землю, довольный. Кажется, это именно то, чего он хотел. Его ничуть не смущает тон, которым мы представляем князя, и то, что сам князь сидит на троне как уж на сковородке.

— Ну всё, — отвечает Ростих. — Хватит, поднимайтесь уже.

— Можешь говорить, — шепчу Ерёме, когда мы выпрямляемся.

— О, превеликий, премудрейший, прекрасивейший, преглавнейший, пресияющий, пресильнейший, преловчейший, прехрабрейший…

Ерёма пускается в долгие хвалебные речи о том, какой великий перед ним князь. Оказалось, что он выучил довольно много слов, начинающихся с «пре», многие из которых просто выдумал, вроде «прекрепчайший». Мы его не останавливаем: это ему самому нужно больше, чем князю. Так он пытается побороть свою нерешительность.