— Ну же, — шепчу под нос. — Иди сюда.

Если я направлюсь к нему, он может испугаться и отступить. Мало ли… вдруг чудище человеком притворилось: в нашем лесу это сплошь и рядом. Он сам должен подойти ко мне.

Наконец, мужчина бежит ко мне, по-прежнему сжимая топор в правой руке. Видно, что он озабочен происходящим, но не позволяет себе расслабиться. Останавливается за несколько шагов, всматриваясь.

— Хасар, энэ чи мен?

Вместо ответа его грудь протыкает Веда в образе короткого красного ножа. Хлад, в свою очередь, перерезает ему горло, чтобы мужчина не закричал. Дровосек падает на землю, а я тут же поднимаю его топор и меняю облик на него самого.

В таком образе уже можно появиться на пороге вражеского лагеря.

Но это всё ещё не конец представления.

Обойдя труп, я иду прямо к тому дереву, которое рубил кочевник. Продолжаю рубить ствол так, будто здесь ничего не произошло: никакого убийства, никаких раненых воинов, возвращающихся домой. Всего лишь один ничем не примечательный человек, занятый работой.

Наношу удары по стволу, но не с усердием — притворяюсь, будто я устал. Вживаюсь в новый образ в полной мере. Вокруг никого нет, но если кто-то появится, он не должен увидеть ничего необычного. Можно даже проявить чуть-чуть лени. В конце концов, что это за работник, который бросается на общественную работу сломя голову.

Самым лёгким способом проникнуть к врагам была бы простая работа до самого обеда, после чего можно было бы пройти в лагерь и получить миску горячей еды в одной из юрт. Но ждать столько — слишком долго. Нужно действовать как можно быстрее, пока моя сила не пропала, и я не превратился в человека славянской наружности.

«Я подаю сигнал?» — спрашивает Веда.

— Давай.

Девушка-дух взлетает повыше и там, приняв образ красного меча, срезает верхушку ели. Ветка летит вниз, сбивая снег с веток. Заставляет всё дерево трястись и осыпаться белой метелью.

Следом за этим вдали поднимаются силуэты людей: вся наша группа, включая Егеря и Никодима со Светозарой. Они прятались вдали, но все пришли в движение, как только заметили знак. Следуя плану, они должны напугать всех местных лесорубов, чтобы кочевники бросились в свои лагеря, а я проник внутрь вместе с ними.

Наши мужики кричат, матерятся, стреляют из луков, привлекают к себе внимание. Одна из их стрел летит в мою сторону, но опускается в снег неподалёку.

«Это было близко, — замечает Хлад. — Они должны были делать вид, что стреляют, а не стрелять по-настоящему. Если бы эта стрела сейчас попала в Тимофея, весь план полетел бы в кошачью задницу. Так говорится?»

«Псу под хвост, — отвечает Веда. — Это стрелял Радик Крест. Если бы он хотел попасть в Тимофея, то попал бы. Он специально так близко стрелу положил. Чтобы выглядело естественно».

Следуя плану, я разворачиваюсь и мчусь в сторону лагеря кочевников. Чем дальше я бегу, тем больше вокруг появляется других лесорубов, напуганных нашей группой. Постепенно в одном месте собирается одиннадцать мужиков с топорами: красных и напуганных до округлившихся глаз. Им кажется, что они едва унесли ноги. Все кочевники знают, что встреча с защитниками княжества не сулит ничего хорошего. Они остались живы только благодаря своим быстрым ногам.

— Ойрхон байсан, — произносит один.

— Энэ нь гарцаагуй, — отвечает другой.

Запыхавшиеся и перепуганные, мы все вместе идём быстрым темпом в сторону одного из лагерей кочевников. Всего их вокруг Стародума три штуки, но мы направляемся к самому большому.

Невероятно странное ощущение — быть среди врагов.

Я будто нахожусь среди опасных хищников, пока что не почуявших мой запах. Иду бок о бок со сворой волков, притворяясь одним из них. Никто не обращает на меня внимания. Не чувствует напряжения, пронзившего каждый мускул на теле. Веда и Хлад тоже замерли, невидимые, готовые в любой момент защищать мою жизнь, но ей сейчас ничто не угрожает.

Чем ближе мы подходим к лагерю, тем больше он становится похож на настоящую крепость, чем на временное сооружение. За время осады они срубили столько деревьев, что смогли построить очень серьёзные укрепления со всех сторон. Они осаждают Стародум, но и сами готовы к осаде, если их самих окружат.

Издалека, со стен Стародума, эти лагеря не выглядели такими крепкими.

Поджилки трясутся от осознания, что я готовлюсь залезть в берлогу к медведю. Если они меня опознают и поймают, стоит приказать Веде тут же устроить мне быстрый конец, поскольку это будет гораздо легче, чем оставаться у них в плену. Никто не знает, какие пытки заготовлены у них в арсенале.

— Юу болсон бэ? — спрашивает один из стражников над вратами. — Яагаад буцааж егсен юм бэ?

— Ой моднууд гарч ирэв, — отвечает дровосек справа.

С явным неудовольствием стражник спускается вниз и отпирает врата. Видно, как ему надоели эти защитники, что нападают из укрытий, не позволяют расслабиться ни на день. Кажется, они нас боятся так же, как и мы их.

К тому же стражник выглядит невыспавшимся — наверняка не мог сомкнуть глаз из-за невидимого врага, всю ночь трубившего в рог где-то на окраине леса.

Пройдя внутрь, дровосеки расходятся в разные стороны.

Я же, оказавшись в совершенно незнакомом месте, продолжаю идти вперёд, будто ничто меня здесь не удивляет. На самом же деле у меня всё внутри переворачивается от разности в культуре кочевников и наших ополчений. Когда южные Новгородские князья со своими армиями собрались в Стародуме, это был бардак. На поле боя они смогли организоваться, но в быту — полнейшая неразбериха.

Здесь — железная дисциплина, каждый воин знает своё место. Юрты стоят строгими рядами, образуя проходы нужной ширины. Люди занимаются своими делами, переговариваются вполголоса. В лагере слишком тихо для нескольких тысяч людей, собравшихся в одном месте.

Даже запах здесь необычный — кислый и резкий.

Повсюду что-то варят: в больших котлах для больших групп людей. В маленьких котелках для маленьких.

Отдельно — огромный крытый загон с защитой от ветра, в котором стоит неисчислимое количество лошадей, и такое же количество кочевников, заботящихся о животных.

Пусть я и среди людей, существ моего вида, но никак не покидает мысль, что всё здесь чужое, не предназначенное для меня и мне подобных. Кажется полным абсурдом, что на меня здесь не обращают внимания. Неужели у окружающих нет никакого внутреннего чутья, что рядом с ними оказался посторонний? С другой стороны, мы тоже не сразу опознали Мормагона: если бы я не почуял увеличившуюся силу, то так бы и не узнал самозванца.

Мне довелось побывать даже в мире духов, но это место кажется более чуждым.

Я оказался прямо в сердце вражеской армии, и до сих пор жив. Начало нашего плана сработало как надо… осталось сделать так, чтобы и конец не провалился.

«Идеи есть?» — спрашиваю сопровождающих меня духов.

«Следуй плану», — отвечает Веда.

«Конечно. Только план подразумевает, что я не буду рисковать понапрасну и уйду, если дальнейшие задания окажутся слишком сложными. А уходить я не собираюсь, после всех наших усилий по проникновению».

«Я бы начал с воды, — предлагает Хлад. — Закинь им поганку в бочки».

«Слишком рано, – возражает Веда. — Сначала походи, осмотрись».

Время у меня пока есть, маскировка держится, так что я на самом деле могу немного побродить и понять, насколько хорошо здесь охраняются ключевые места.

Со всех сторон кипит работа, никто не сидит без дела. Кто-то носит дрова, кто-то разделывает мясо прямо на морозе. Срезают с животных шкуры, относят их в юрты для дальнейшей обработки. Шьют, точат, заготавливают стрелы.

Егерь говорил, что кочевники возят с собой мало обоза, в отличие от наших армий. Они стараются сохранять подвижность, поэтому вместо припасов предпочитают вести за собой скот, который можно забить в нужный момент.

Правда коров в этом лагере совсем нет.