— Почему здесь так всё разбросано? — спрашиваю.

— Хозяева редко здесь появляются. Они сюда приходят только чтоб снадобье сделать, поколдовать. Приворожить, отворожить, порчу навести. Всё остальное время поют, танцуют, плетут венки. Купаются в пруду нагие.

— Кроме них здесь никто не появляется?

— Нет.

— Вообще никого?

— Только сёстры, да духи. Никого другого здесь не бывает.

— Кстати, может расскажешь, какой силой обладает Ягмила? А то мы с друзьями понять не можем. Она и боль забирать умеет, и еду создаёт из воздуха, и вообще мне кажется очень непростой.

— Нет у неё сил, — отвечает девушка-метла.

— Правда? Как это?

— Вы ведь не спрашиваете, почему привидения прозрачные, умеют проходить сквозь стены, а ещё летают. Вот и Ягмила не обладает силой, но умеет повелевать этим местом. Это сама суть той, кем она является.

— И кто же она?

— Колдунья.

— Ну, это странное понятие. В эпоху безумия — все люди колдуны.

— Нет, — возражает метла. — Только она. Все остальные — просто люди с силой.

— Ты выглядишь очень уставшей, — замечает Веда. — Давно здесь убираешься?

Девушка кивает. На её лице не только усталость от того, что много времени делает бесполезную работу, но и несчастье, ведь она не способна выполнить цель своего существования. Не хотелось бы мне быть метлой, которая не может навести порядок.

— Давай поможем ей, — говорю.

— Я согласна, — отвечает Веда.

Раз уж Ягмила поставила нам такое условие, чтобы вернуть Светозаре украденное, то мы выполним эту работу превосходно. Что ни говори, а убираться я умею. Мы много лет жили с папаней вдвоём, и всё это время я был тем человеком, который следил за чистотой. Во мне нет рассеянности, как у Федота, я ничего не пропускаю, да и терпения хватает, чтобы заниматься кропотливым трудом.

Работы здесь явно на несколько дней, но переживать о том, что нас в Стародуме будут искать, не стоит. Время в лесу всегда идёт иначе. Мы скорее всего вернёмся домой в ту же ночь, как и ушли.

Поднимаю вещи, складываю их на те места, где они должны быть. Если назначение чего-то не понимаю, то кладу туда, куда считаю правильным.

Здесь явно занимались алхимией и колдовством: повсюду высушенные травы, коренья, грибы, глиняные и берестяные горшки с остатками зелий, рыбья чешуя, шерсть каких-то животных. С балок свисают гирлянды чеснока. Человеческий череп в печи. Но самое странное — сундук, от которого исходит странный стон.

Ножей здесь так много, что можно было бы вооружить крестьянскую армию.

Кровати в каждой комнате устланы медвежьими шкурами. Ими явно давно не пользовались.

Навожу порядок, тружусь. В такие моменты я умею быть очень терпеливым. Когда предстоит выполнить большую работу, моё тело способно работать само по себе, пока сознание плавает в мечтах и грёзах. За моими перемещениями неотрывно наблюдает чёрный кот, сидящий на одном из шкафов. Причём смотрит он явно осмысленно… даже осмысленнее, чем обыкновенные коты.

— Тук-тук, — произносит голос у входной двери.

Выхожу к первому помещению и вижу Светозару, нерешительно переминающуюся с ноги на ногу.

— Заходи, — говорю. — Будь как дома.

Девушка заглядывает внутрь, явно удивлённая беспорядком в хижине её подруг.

— Ягмила сказала, что велела тебе убираться здесь, вот я и пришла помочь.

— А Никодим где?

— Он там… общается. Не хочет никуда уходить. Благодарит сестёр за то, что они спасли его в Тишае.

Некоторое время мы стоим посреди бардака, оглядываясь, после чего одновременно начинаем подбирать с пола сухие цветы. В какой-то момент Светозара поднимает вверх палец с капелькой крови: явно укололась об один из шипов.

— Как это получилось? — спрашиваю. — Почему мы втроём были знакомы столько времени, а потом оказалось, что Никодим вовсе не Никодим, а у тебя отняли чувства.

— Да брось, не так уж и много забрали.

— Но тем не менее. Ты могла бы рассказать об этом.

— Бывает… есть вещи, о которых сильно хочешь забыть. Такими не делишься даже с самыми близкими.

— Ты ошибаешься. Как раз близким и нужно рассказывать обо всём, что у тебя на душе, иначе зачем они вообще нужны? Я считаю, что не стоит держать в себе такие вещи.

Светозара пожимает плечами.

— Кстати, ты же не чувствуешь боль, так почему ты так извивалась и кричала, когда в тебя попал осколок силы у Стародума? Перед тем, как ты получила чёрную ступень.

— Это была не телесная боль, а духовная.

— Забавно. Значит, крапива тебя не обжигает, но грусть и скорбь испытываешь. Хотя это тоже боль, просто в голове.

— Это совсем другое, — задумчиво произносит девушка. — Вина, тревога, зависть. Это всё ты сам с собой делаешь, поэтому и защиты от них нет. Или от разбитого сердца.

— Значит, у тебя разбилось сердце, когда я валялся полумёртвый?

— Да.

— Понимаю. Я сам бы разревелся, если бы увидел тебя такой. Тяжёлое, должно быть, зрелище. У Волибора чуть сердце не прихватило.

— Но всё же закончилось хорошо, правда?

— Так и есть, — говорю. — Всё прекрасно.

С мягкой улыбкой Светозара кладёт свою руку поверх моей. Всю жизнь мы были с ней лучшими друзьями, понимали друг друга с полуслова, но сейчас стали ещё ближе. Как же я рад, что всё так обернулось.

Лунный свет проникает через окно, освещает профиль девушки. Я же смотрю на её волосы, спадающие на одно плечо, и не могу сдержать идиотской улыбки.

— Чего? — спрашивает Светозара.

— Ничего, — говорю.

— Балбес…

— Мракобес.

Теперь мы оба работаем с глупыми улыбками.

Составляем в одно место горшки, корзины, поправляем медвежьи шкуры. Ничего большого здесь делать не надо, но мелочей, из которых складывается беспорядок, целая гора. Дрова, сваленные в кучу рядом с печью, старая зола внутри. Столы и стулья, покрытые слоем пыли из-за того, что ими никто не пользуется. Паутина под потолком. К тому же через открытые окна в дом занесло много листьев и кленовых семян-крылаток.

Метла пытается что-то со всем этим сделать, но у неё мало что получается.

Крупные вещи вроде прялки с веретеном или ступы затаскиваем на чердак прямо через люк в потолке. Ухваты для горшков — в кладовку. Неплохой, конечно, домишко. Мало того, что весь пропитан колдовством, так ещё и построен очень добротно.

— Смотри-ка, зеркало! — вскрикивает Светозара.

Девушка достаёт с одной из полок круглый кусок серебра с деревянной ручкой, отполированный до такой степени, что можно увидеть своё отражение. Вещь довольно редкая и дорогая. Светозара смотрится в него со всех сторон, причём как-то хмуро.

— Что-то я не поняла…

— Что там?

— В зеркале должна отражаться я, а вместо этого…

Подходу к Светозаре сзади, выглядываю из-за плеча. Зеркало и правда оказалось очень странным: на гладкой поверхности на меня смотрит моё собственное отражение, но без глаз. Там, где должны быть белки и зрачки, лишь кривые шрамы в виде углублений, будто кто-то вырвал их у меня.

— Что за чертовщина? — спрашиваю.

— У меня нет глаз, — произносит Светозара. — И у тебя тоже. Да и лица у нас не такие грязные.

Некоторое время мы пялимся в отражения, пытаясь понять, точно ли по ту сторону зеркал мы. Вдруг это на самом деле странное окно, через которое на нас смотрят какие-то посторонние люди. К тому же фон странный: позади нас не деревянная хижина, а странные, плохо положенные кирпичи.

— Это мы, — говорю.

— Да, наверное…

— Это просто зеркало, которое показывает людей без глаз. Шутка дурацкая. Ягмила так людей пугает.

— Это очень на неё похоже, — вздыхает Светозара. — Точнее, я не сильно хорошо её знаю. Но мне кажется, что это про неё.

На уборку уходит очень много времени, но мы работаем сообща, поэтому всё идёт гораздо быстрее, чем могло бы. В конце концов, когда каждая вещь оказывается на своём месте, мы со Светозарой смотрим на результат с гордостью. Ягмила не сможет сказать, что мы плохо постарались, поскольку в избушке стал идеальный порядок. Вряд ли найдётся человек, который не захотел бы жить в таком чистом и большом доме. Если не считать странных вещей, что здесь творятся, вроде клубка ниток, который упал на пол и укатился через дверь в лес.