Он помолчал, а потом осторожно добавил:
— Рубеус, знаешь… Не обижайся на мать, что она не дарит тебе подарков на день рождения или Рождество. Это не в традициях великанов — дарить что-то к конкретным датам. Тем более дарить заочно. Для них важнее практичность, поступки, а не символические жесты. Она любит тебя по-своему. Просто… по-другому.
Я кивнул, чувствуя, как внутри поднимается волна стыда. Стыдно было за то, что я всё ещё не мог принять Фридвульфу как мать. Она была чужой, далёкой, пугающей. Я понимал это головой, но сердце упрямо сопротивлялось. И ещё стыднее было вспоминать костяные бусы — её подарок, который я после возвращения аккуратно сложил в тумбочку и больше не доставал. Не носил и даже не пытался.
Это был её способ показать связь, принятие. А я… я просто спрятал их, как нечто неудобное и чуждое.
— Спасибо, пап, — тихо сказал я, закрывая альбом и прижимая его к груди. — Я буду беречь это. И фотографии, и всё остальное.
Роберт обнял меня, притянув к себе, и я почувствовал тепло его большого тела, запах дыма и леса.
— Ты хороший мальчик, Рубеус. Я горжусь тобой. Очень горжусь.
Я крепко обнял его в ответ, чувствуя тепло, любовь и… бремя собственной лжи. Потому что он любил Рубеуса. А я… я, возможно, был кем-то другим.
Хотя ритуал шамана пошатнул эту уверенность. То, что я увидел, что почувствовал под древней магией великанов — воспоминания, эмоции, связи, которые были глубже слов и логики. Словно душа Рубеуса не исчезла, а слилась со мной, стала частью меня. Или я стал частью неё? Граница между "я из прошлой жизни" и "Рубеус Хэгрид" размылась, стала нечёткой.
Но до конца поверить в это я так и не мог. Сомнение оставалось, тихое и упорное. А что, если я всё-таки вытеснил его? Что, если попаданец-душа заняла место ребёнка, который должен был прожить свою жизнь? Ритуал дал надежду, но не дал ответа. Не окончательного.
И это незнание было, пожалуй, тяжелее любой определённости.
После завтрака мы с отцом принялись за подготовку дома к приёму гостей. Точнее, Роберт принялся, а я наблюдал и иногда помогал — подавал то, что он просил, относил вещи на место. Магия превращала уборку и подготовку в настоящее представление.
Отец достал палочку и начал колдовать. Первым делом мебель в гостиной пришла в движение. Кресла и небольшие столики сами отъехали к стенам, освобождая пространство. Большой обеденный стол, обычно стоявший у окна, плавно переместился в центр комнаты и… начал расти. Буквально вытягиваться в длину, пока не превратился в массивный пиршественный стол, за которым могли с комфортом разместиться человек десять. Никаких неуклюжих приставных частей, как в магловском мире, никаких щелей и шатающихся ножек — лишь цельное, гладкое дерево, выросшее по воле волшебника.
— Погоди здесь, — сказал Роберт. — Схожу за стульями.
Он направился к лестнице, ведущей на чердак, и я последовал за ним, наблюдая. Отец поднялся по ступенькам и магией открыл люк. Оттуда повеяло слегка затхлым воздухом и пылью — чердак пусть и убирался, но не настолько часто, как комнаты в доме, а через открытую вентиляцию всё равно попадает уличная пыль и грязь. Не знаю, почему отец не наложил какие-то чары, чтобы это предотвратить. Или пыль поднимается изнутри дома? Так или иначе, Роберт ещё раз взмахнул палочкой, произнеся короткое заклинание, и я увидел нечто завораживающее.
Волна магии пронеслась по чердаку — бледно-голубоватое свечение, которое двигалось как огненный фронт по тополиному пуху. Везде, где она проходила, пыль будто вспыхивала крошечными искорками и исчезала, буквально испаряясь в воздухе. Не поднималась облаком, не летела к окну — именно аннигилировалась, превращаясь в ничто. Паутина вспыхнула тонкими серебристыми нитями и растаяла без следа. Грязь на половицах выгорела, оставляя за собой чистое дерево. Даже старый лак на брёвнах засветился, словно его только что нанесли — блестящий, свежий, без единой трещинки.
За считанные секунды всё пространство преобразилось. Чердак выглядел так, будто его только вчера построили и отполировали. В прошлой жизни уборка была долгим, утомительным процессом. Здесь же — взмах палочки, и готово.
— Акцио, стулья! — скомандовал Роберт, направляя палочку внутрь.
Из глубины чердака послышался скрежет. А затем появились стулья — две пирамиды, по пять-шесть штук, стоявших один на другом. Они плавно скользили по полу, повинуясь магии, и выстраивались перед люком. Роберт направил палочку вниз, и пирамиды медленно, словно по невидимому лифту, поплыли по лестнице в гостиную, не задевая стен и перил.
Стулья опустились на пол гостиной, всё ещё сложенные пирамидами, и встали у стены — аккуратно, компактно, не занимая лишнего места.
— Пока оставим их так, — пояснил Роберт, спускаясь следом. — Не знаю точно, сколько гостей придёт. Сегодня вторник, рабочий день — не у всех свободный график. Некоторые подтвердили, некоторые под вопросом. Когда все соберутся, расставлю по местам.
Я кивнул, наблюдая за движениями отца. За эти месяцы успел привыкнуть к таким сценам — к магии, превращающей обыденность в чудо, к заботе, которой он окружал меня на каждом шагу. Иногда даже забывал, насколько всё это необычно. Не для волшебного мира, конечно, где подобные вещи составляли саму ткань повседневности. Но для меня, с моей памятью о прошлой жизни, где магия оставалась лишь мечтой на страницах книг, происходящее казалось почти сказочным.
Глядя на этот праздник, приготовленный с такой любовью, я невольно задумался о другом. О том, зачем вообще оказался здесь, в этом мире, в этом теле, в этой семье. Случайность ли это? Награда за что-то неведомое? Или, напротив, наказание, смысл которого мне ещё предстоит понять? Ответа у меня не было. Но одно становилось всё яснее с каждым прожитым днём: я получил невероятный шанс на вторую жизнь. Шанс в мире, где возможно почти всё, где магия реальна и осязаема. Где я могу изменить то, что знаю из книг, переписать судьбы, которые в моей памяти уже завершились трагедией.
Но с этим шансом приходила и ответственность. Тяжёлая, неотвратимая, как груз, который невозможно сбросить. Я не мог просто наслаждаться комфортом и заботой, зная, что где-то кому-то нужна помощь. Не мог притворяться обычным ребёнком, когда в голове хранились знания о будущем — о войнах, трагедиях, судьбах конкретных людей. О судьбах, которые ещё можно было изменить.
Последние дни, после возвращения из резервации великанов, эти мысли приходили всё чаще. Когда отец был в отъезде, когда я оставался один, следя за станками и печами, у меня появлялось время думать. Время по-настоящему обдумывать, что я должен делать со своим знанием. Имею ли право вмешиваться в судьбы других, руководствуясь воспоминаниями о книгах? Где проходит грань между помощью и высокомерием попаданца, который считает, что знает лучше всех?
Но сегодня, глядя на всё, что отец для меня сделал, я чувствовал новую уверенность. Этот завтрак, эти продуманные подарки, эта забота в каждой мелочи… Если мне дали этот шанс, значит, я должен им воспользоваться. Не для славы, не для власти. Просто потому, что знаю: есть те, кому нужна помощь. Те, чьи судьбы я, возможно, способен изменить к лучшему.
Один из таких людей жил сейчас в холодном приюте в Лондоне. Том Реддл — мальчик примерно моего возраста, чья судьба должна была стать одной из самых трагических в истории магического мира. Я никогда не видел его, но знал о нём достаточно. Знал о том одиночестве, которое окружало ребёнка с рождения. О страхе перед собственной непонятной силой. О магии, которая превратилась для него в проклятие вместо дара. Там, в приюте, мальчик был совершенно один, и никто не протянет ему руку помощи, если я сам не попытаюсь.
Контраст между нашими жизнями был слишком резким. Здесь меня окружали тепло и свет, запах праздника и ощущение любви. А где-то в холодном декабрьском Лондоне сидел ребёнок, для которого сегодняшний день не отличался от вчерашнего. Никаких подарков, никакого праздничного завтрака. Никого, кто назовёт его ласковым словом и не обнимет просто так.
