Вокруг блинов был разложен настоящий арсенал дополнений. Свежеиспечённый хлеб трёх видов — белый пшеничный, тёмный ржаной и золотистый овсяный — лежал частично нарезанным на деревянной доске, источая тёплый, дрожжевой аромат. Рядом в керамической маслёнке покоилось холодное сливочное масло, твёрдое и блестящее.

На продолговатом блюде красовалась мясная нарезка — тонкие ломтики разных колбас, кружочки копчёных ветчин, аккуратные ломтики уже готовой запечённой буженины золотисто-коричневого цвета, от которой исходил аромат чеснока и специй. Рядом на другом блюде — сырная нарезка: бледно-жёлтый твёрдый сыр, сливочно-белый мягкий, с оранжевыми прожилками острый. Полоски жареного бекона лежали в отдельной миске, ещё теплые, хрустящие, с карамелизованными краями.

Напитки тоже были на выбор. Небольшой кувшин с тёплым молоком, от которого шёл лёгкий пар. Заварной чайник, укутанный в грелку. Два графина с соками — ярко-оранжевым апельсиновым и золотистым яблочным.

Но больше всего меня поразило разнообразие сладких добавок к блинам. В центре стола стоял керамический горшочек с подогретым мёдом — он был жидким, тягучим, золотисто-янтарным. Из горшочка торчала характерная деревянная палочка с округлым утолщением на конце, предназначенная специально для меда. Рядом выстроились в ряд маленькие соусники с вареньями и джемами — клубничное, ярко-красное, почти светящееся, с целыми ягодками на дне; вишнёвое, тёмное и густое; малиновое, с характерными крупинками семечек; прозрачное золотистое яблочное; и насыщенное фиолетовое сливовое.

Всё это выглядело не просто как завтрак. Это был настоящий праздничный стол, какие накрывают для дорогих гостей или в особые, важные дни. И Роберт накрыл его для меня. Для своего четырёхлетнего сына.

— Садись, садись, — отец подтолкнул меня к стулу. — Сегодня твой день, и ты должен начать его правильно.

Я сел, и Роберт присоединился ко мне, наливая себе кружку крепкого чая. Атмосфера была радостной и лёгкой. Мы ели, и отец рассказывал мне о том, как он сам праздновал свои дни рождения в детстве. Истории были простыми, немного грустными — одинокий мальчик в большом доме, где праздники были скорее формальностью, чем радостью. Но он рассказывал их с улыбкой, словно это были светлые воспоминания. Роберт был в приподнятом настроении, постоянно шутил и смеялся, и его радость была заразительной. Я слушал, кивал, смеялся в нужных местах, сам отпуская все свои печали и тревоги, всё больше и больше погружаясь в праздничную атмосферу. Напряжение, которое я копил в себе, готовясь к сегодняшнему дню, понемногу отступало.

После завтрака отец торжественно встал и принёс из соседней комнаты небольшую стопку свёртков.

— А теперь — подарки, — объявил он, положив свёртки передо мной.

Я развернул первый. Это была новая тёплая одежда — толстая шерстяная куртка с капюшоном, тёмно-зелёного цвета, с подкладкой из мягкой фланели. Ещё две пары крепких штанов, несколько рубашек. Всё подобрано с заботой и практичностью — я действительно быстро рос, и старая одежда становилась мне мала.

Проведя ладонью по ткани, я почувствовал лёгкое покалывание — едва заметное, как статическое электричество, но не совсем. Мягче, глубже. Магия, вплетённая в волокна. Защитные чары, согревающие заклинания, может, что-то ещё. Ощущение было смутным, неуловимым, как запах, который чувствуешь краем обоняния. Не все волшебники различали такие вещи, но я — мог. Одежда была не просто сшита, но и заколдована.

— Зима за окном, — пояснил Роберт. — А ты растёшь как на дрожжах. Нужно, чтобы тепло было.

— Спасибо, пап, — я погладил мягкую ткань куртки. — Она отличная.

Следующий свёрток был меньше и легче. Развернув его, я обнаружил резную деревянную фигурку. Это был медведь, стоящий на задних лапах, с детально проработанной шерстью и мордой. Работа была тонкой, искусной — видно, что отец потратил на неё много времени.

— Сам вырезал, — сказал Роберт, немного смущённо. — Из дуба. Крепкое дерево, долго прослужит. Это тебе на память. Чтобы помнил, что ты сильный, как медведь. И что я всегда рядом.

Я провёл пальцами по гладкой поверхности фигурки. Каждая деталь была вырезана с любовью — когти, глаза, даже текстура шерсти. Это был не просто подарок. Это была часть души отца, вложенная в кусок дерева.

— Она прекрасна, — тихо сказал я. — Спасибо. Я буду её беречь.

Роберт улыбнулся, и я увидел, как его глаза увлажнились. Он быстро отвернулся, прочищая горло.

— Ну, и последнее, — он протянул мне третий свёрток, самый большой.

Это была книга. Толстая, в кожаном переплёте, с золотым тиснением на обложке: «Магические существа Британских островов». Я открыл её и увидел красочные иллюстрации, подробные описания, карты ареалов обитания. Это была не детская книжка с картинками, а настоящий справочник, серьёзное издание.

— Это твоя первая взрослая книга о магии, — сказал отец. — Ты уже достаточно большой, чтобы читать такое. Это начало. Начало твоего настоящего магического образования.

Я листал страницы, рассматривая изображения грифонов, пикси, драконов, водяных лошадей. Каждое существо было описано с научной точностью, но при этом текст был живым, интересным.

— Спасибо, пап, — я поднял глаза на отца. — Это лучшие подарки, которые у меня когда-либо были.

Технически это была правда. В моей прошлой жизни дни рождения были обыденностью, формальностью. Здесь же каждый подарок был наполнен смыслом, заботой, любовью.

— Погоди, — Роберт улыбнулся и достал из-под стола ещё один свёрток, больше и тяжелее предыдущих. — Это последнее.

Я развернул ткань и обнаружил толстую большую книгу в матерчатой плотной обложке тёмно-бордового цвета. Обложка была простой, но добротной, сшитой крепкими золочеными нитками. Я открыл её и ахнул. Внутри были белоснежные плотные листы, большинство из которых оставались пустыми, ожидая своего часа. Это был альбом для колдофотографий. Ручная работа отца.

— Это для твоих фотографий, — пояснил Роберт, наблюдая за моей реакцией. — Чтобы ты хранил важные моменты. Мы будем пополнять его вместе.

Я перевернул первую страницу и замер. Там было приклеено знакомое, но увеличенное в размерах фото — я, совсем маленький, сидел на руках у отца. То самое фото, копия которого стояла на моей прикроватной тумбочке. На снимке мы оба улыбались, и Роберт крепко придерживал меня, чтобы я не упал. Фигуры на фотографии слегка двигались — я размахивал ручками, отец меня слегка раскачивал, словно убаюкивая.

— Это наша первая совместная фотография, — тихо сказал Роберт. — Тебе еще года не было. Ты наверняка не помнишь?

Я кивнул, не доверяя своему голосу. Конечно, я не помнил — я вселился в это тело позже. Но сейчас это не имело значения.

Я перевернул страницу и увидел новые для меня снимки. На первом была изображена женщина — огромная, мощная, с длинными тёмными волосами и суровым, но не злым лицом. Фридвульфа. Моя мать. Она стояла на фоне хвойного леса, скрестив руки на груди, подбородок гордо приподнят, взгляд направлен прямо в объектив. Фигура на фото медленно дышала, едва заметно покачивалась — колдофотография запечатлела движение. Но при этом поза была абсолютно статичной, торжественной, демонстрирующей силу и несгибаемость. Я понял — видимо, она специально выбрала эту позу. Хотела оставить наилучшее воспоминание о себе, показать те качества, которые великаны ценили превыше всего: мощь, гордость, непреклонность. Для неё это фото было способом сказать: "Вот твоя мать. Запомни её такой — сильной и достойной".

Следующие несколько снимков показывали поселение великанов с высоты птичьего полёта, с высоты полета на метле. Каменные хижины, костры, массивные фигуры, двигающиеся между строениями. Дикое, суровое, но по-своему величественное место.

— Я попросил егерей сделать эти снимки на память, — объяснил отец, глядя через моё плечо. — Не додумался взять с собой колдофотоаппарат в ту поездку. Думал, не до фотографий будет. А теперь жалею — хотел бы запечатлеть больше моментов с тобой там.