Дверь за её спиной раскрылась шире. Появились они — высокие и гротескные фигуры, с непропорционально большими головами и глазами. В руках — инструменты, которые меняли форму: то иглы, то ленты света, то нечто, напоминающее живые щупальца.

Я прижалась к стене. Символы на ней запульсировали быстрее. В воздухе появился аромат — не травы, не цветов, а металла и звёзд.

— Ты станешь лучше, — прошептал голос в моей голове, и в нем не было злобы. Только холодная, безупречная уверенность. — Ты станешь частью.

Капсула приглашающе открылась. Внутри — свет, тёплый и манящий. Но я знала: после неведомой пугающей процедуры я уже не буду прежней.

Я послушно залезла внутрь и легла, закрыв глаза.

Это было начало.

Или конец.

Я очнулась в вязкой, фосфоресцирующей тьме. Тело тонуло в жидкости, густой, как расплавленный мёд, но не имеющей запаха — только холод и давление, будто меня сжимают миллионы невидимых пальцев.

«Где я?..» — мысль прозвучала глухо, словно под толщей воды.

Потом пришла боль. Не резкая, а… всеобъемлющая. Как будто каждая кость, каждая мышца, каждая капля крови вдруг решила перестроиться. Я чувствовала, как что‑то прорастает внутри — тонкие нити, пронизывающие меня от макушки до пяток. Они пульсировали, соединялись, сплетались в узоры, которых не должно быть в человеческом теле.

Затем я, кажется, снова отключилась, а когда очнулась, то первым ощутила свой… слух.

Я слышала всё.

Шёпот ветра за стенами капсулы — как тысячи иголок в ушах. Стук чьего‑то сердца — ровный, медленный, чужой. Скрип механизмов, шарканье множества ног по сухой, потрескавшейся земле, далёкие голоса, дыхание… Столько дыхания вокруг, что казалось, я тону в нём.

«Это не моё», — попыталась я отстраниться, но звуки уже вливались в меня, как ртуть — тяжёлые, холодные, неизбежные.

Потом — зрение.

Когда я приоткрыла глаза, мир вспыхнул. Не светом — смыслами. Я видела не просто стены, а их структуру: микротрещины, потоки тепла, отголоски прикосновений тех, кто проходил здесь до меня. Я смотрела на свои руки — и видела, как под кожей бегут серебристые нити, переплетаясь, как корни древнего дерева.

«Я… сильнее?»

Да.

Я потянулась к краю капсулы — и сжала пальцы. Они впились в металл, как в тесто. Он прогнулся. Я чувствовала его молекулярную решётку, я знала, где он слаб, где поддастся.

Крышка капсулы скользнула в сторону с тихим шипением. Я выбралась — осторожно, будто пробуя новый мир на ощупь. Ноги дрожали, но не от слабости. От избытка силы. Каждая мышца гудела, как натянутая струна.

Я сделала шаг — и услышала.

Не звуки. Мысли.

Где‑то за стеной мужчина думал о воде. «Пить… пить…» — его сознание пульсировало, как рана. Потом другой мужской голос запросил пить, и еще один, и еще…

«Они… какие они все громкие», — я закрыла уши, но это не помогло. Мысли проникали сквозь кожу, сквозь кости, сквозь саму суть меня.

Я попыталась абстрагироваться от своих невероятно обострившихся ощущений. Друзья! Да, нужно узнать, где они и что стало с ними! Я сосредоточилась, думая о них всех, но в голове послышался какой-то слабый треск, а в висках болезненно запульсировало. Тогда я начала думать о каждом из них отдельно.

Тень! — именно о нем я подумала в первую очередь.

Его сознание вспыхнуло перед глазами: жар, пот, тяжесть камня в руках. Он тащил глыбу — одну из сотен, выстроившихся в ряд. Вокруг — такие же измученные фигуры. Солнце палило, воздух дрожал. Я почувствовала его усталость, его злость, его упрямое «я все равно сбегу». Его сознание — тёмное, сжатое, как пружина. Он не думал о жаре, не думал о камне. Он думал о побеге.

Игорь!

Его мысли — как рваные обрывки: «Не упасть… не упасть… дышать… Я не хочу, чтобы мною управляли!» Я увидела его глазами: шеренги людей, каменные блоки, тени надсмотрщиков.

Йарг.

И он там. Йарг был здоров! Ануннаки вылечили его! Но этот абориген почему-то думал о красоте камня, который он нес, о диковинной вязи тонких золотых нитей в нем, и мечтал занести этот камень на самую вершину пирамиды!

Почему-то аборигены слабее. Их сознание слабее и так легко подчиняется воздействию извне. Но почему тогда Тень… Я умышленно прервала поток своих мыслей, не безосновательно предполагая, что они тоже могут стать известны хозяевам этих нефритовых хором! А пока… пока нужно найти девушек. Не могли же и их отправить таскать камни?

Милана! Югель!

Я искала их — отчаянно, методично, прочёсывая мысленные волны, как рыбак рыболовные сети.

Тишина.

Ни образа, ни отголоска, ни намёка на их присутствие. Как будто их просто… нет.

Сердце сжалось.

«Они мертвы?» — мысль ударила, как нож.

Но я заставила себя выдохнуть.

«Нет. Они живы. Просто… без сознания. Или, где‑то, где я не могу их достать».

Я повторила это, как заклинание. Они живы.

Двери зала раздвинулись без звука.

Она вошла — высокая, в полтора раза выше меня. Её кожа отливала перламутром, будто покрытая мельчайшей чешуёй, которая перетекала оттенками от серебристого до глубокого лилового. Глаза — огромные, раскосые, чёрные, как бездонные колодцы. В них не было зрачков, только бесконечная тьма, в которой, казалось, кружились звёзды.

Она остановилась в нескольких шагах. Я почувствовала её разум — холодный, чёткий, как лезвие.

— Ты проснулась, — её голос прозвучал не в ушах, а внутри меня. Слова не были словами — они были образами, геометрическими фигурами, музыкальными интервалами.

Я хотела ответить, но она уже знала мой вопрос.

— Они живы. Но ты нужна не им.

Её мысль была спокойной, без жалости, без злости — просто факт.

— У тебя есть другая миссия.

Она протянула руку — ладонь широкая, с длинными пальцами, кончики которых светились бледно‑голубым.

— Иди за мной.

Я посмотрела на свои руки — на серебристые нити под кожей, почувствовала силу, которая гудела в костях.

Потом — на дверь, за которой страдали мои друзья.

И шагнула вперёд. Сначала мне нужно научиться пользоваться всем этим! Но я обязательно их найду!

На какое-то время я словно выпала из реальности. Когда же я немного пришла в себя, то поняла, что теперь я одета, если совершенно прозрачный комбинезон из похожего на целлофан, но приятного к телу материала, можно считать одеждой. Аннунаки, как ни странно, сами носили именно такие комбинезоны, и, похоже, для них имела значение именно функциональность одежды.

Я моргнула и огляделась. Просторный зал, и я, словно памятник самой себе, на постаменте в самой его середине. Я лежу в узкой прозрачной капсуле под углом градусов сорок пять. Меня окружают гигантские гуманоиды, которые, как мне показалось, одновременно что-то транслируют в мою бедную голову. Их слова сливаются в ужасную какофонию, отчего голова просто раскалывается, и я несколько раз теряю сознание. Но раз за разом прихожу в себя, и эта пытка продолжается.

Людей все это время я не видела, да и, к стыду своему, почти не вспоминала остатки нашей «диверсионной» команды. Лишь в редкие моменты псионической тишины в своей голове в памяти всплывало лицо Тени, и я с тоской и волнением думала об этом мужчине.

И тогда на меня раз за разом обрушивалась мощная смесь ощущений, которая буквально сшибала с ног. Я теряла ориентацию в пространстве, перед моим мысленным взором с бешеной скоростью менялись различные образы, и я ощущала себя одновременно там, где была, и под жаркими лучами солнца, среди каменной пыли, потной, с забившимися мышцами. Я чувствовала себя очень уставшей и одновременно невероятно сильной. У меня начинала жутко кружиться голова, я садилась на пол и, упершись в него руками, стиснув зубы, ждала, когда земля перестанет бешено вращаться и пройдет подступившая тошнота.