Музыка всё ещё звучала, и они просто стояли вот так — среди запаха специй, тихого дождя за окном и мягкого света лампы, будто в своём маленьком мире, где не существовало ни Филлипа, ни тревоги.

— Ты же… ты же должен был приехать через неделю, — прошептала она, не веря.

— Не смог ждать, — ответил он, подходя ближе. — Скучал по своему любимому мышонку.

Он обнял её крепко, будто боялся, что она исчезнет. Настя замерла в его руках, вдыхая знакомый запах — немного дороги, немного кофе и чего-то его, домашнего.

— Только на ночь, — сказал он тихо, почти виновато, прижимаясь щекой к её волосам. — Утром уеду. Дела не отпускают.

— Даже если на пару часов… всё равно хорошо, что ты здесь, — ответила она и прижалась к нему крепче.

Музыка всё ещё играла — тихо, почти неразличимо, как фон к их дыханию.

Паша коснулся её лица, большим пальцем убрал прядь со щеки.

— Ты стала ещё красивее, пока я там пропадал, — улыбнулся он. — И пахнешь картошкой и грибами.

— А ты — дорогой и ветром, — шепнула Настя, всматриваясь в него, словно боялась, что сон кончится.

Он рассмеялся, наклонился ближе и поцеловал её в висок.

— Мышонок, я так скучал, что чуть не сошёл с ума без тебя.

— Тогда оставайся хоть до утра, — прошептала она.

— Уже решил, — ответил он, не отпуская её рук. — Сегодня сплю только рядом с тобой.

Паша снял пальто, повесил его на спинку стула, и кухня сразу будто потеплела. Настя достала из духовки противень — картошка с мясом и грибами покрылась румяной корочкой, аромат разошёлся по всей квартире.

— У тебя как всегда вкусно пахнет, — сказал он, подсаживаясь к столу.

— Это чтобы ты не уехал, — ответила она с лёгкой улыбкой, ставя перед ним тарелку.

Они ели молча какое-то время. Слышно было только, как за окном барабанит дождь и тихо играет музыка. Иногда их взгляды пересекались — и тогда слов не нужно было вовсе.

— Эй… не грусти, мышонок. Я ведь вернусь. Скоро.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Просто иногда боюсь, что этот “скоро” опять растянется.

Он встал, подошёл, обнял её со спины.

— Я скучаю каждую минуту, когда не с тобой. Всё остальное — просто жизнь, а ты — моя пауза, в которой я дышу.

Настя прикрыла глаза. Его дыхание щекотало кожу, и ей вдруг захотелось, чтобы ночь не кончалась.

Она повернулась, прижалась к нему, положив ладонь на его грудь.

— Тогда не думай ни о делах, ни о времени, — прошептала. — Просто будь здесь.

Паша кивнул, провёл рукой по её щеке, потом по губам — медленно, будто запоминал.

— Я здесь, — сказал он. — Целую ночь только твой.

Они легли, не включая свет — комната освещалась только мягким золотом фонаря за окном. Тень от дождевых капель тихо скользила по стене, и всё вокруг казалось будто замедленным.

Настя устроилась рядом с Пашей, положив голову ему на плечо.

— Знаешь, я скучала даже по твоему дыханию, — сказала она, лениво улыбаясь.

— А я по твоим ворчаниям, — ответил он, усмехнувшись. — Без них в жизни слишком спокойно.

Она слегка толкнула его локтем.

— Очень смешно.

— Я серьёзно, мышонок. Твоя бурчащая энергия — моё топливо.

Они оба засмеялись. Смех прозвучал тихо, искренне, будто два голоса сплелись в один.

Настя повернулась к нему лицом, коснулась пальцем его подбородка.

— Ты правда приехал только на ночь?

— Только на ночь, — подтвердил он. — Но если честно, я уже жалею, что утром уезжаю.

— Тогда не уезжай.

— Тогда начальство решит, что я умер от счастья.

— Ну, это достойная причина, — фыркнула она.

Он наклонился ближе, их лбы почти соприкоснулись.

— Ты неисправима.

— Зато ты любишь именно это, — шепнула она.

Паша усмехнулся, провёл рукой по её волосам, потом по щеке — лёгкое прикосновение, как обещание.

— Люблю всё. Даже то, как ты сегодня танцевала с ножом на кухне.

— Эй! — Настя рассмеялась, прижимаясь ближе. — Это был кулинарный перформанс, а не танец с оружием.

— Мне понравился финал. Особенно когда я вошёл.

Она покачала головой, улыбаясь, и ткнулась носом ему в шею.

— Ты неисправим.

— Зато твой, — ответил он тихо.

Они ещё долго разговаривали — ни о чём и обо всём сразу.

О детстве, о фильмах, о том, где бы хотели оказаться через год. О том, что будет летом.

Смеялись, перебивали друг друга, спорили, кто первым заснёт.

Постепенно их слова стали тише, длинные паузы сменяли фразы. Настя уже почти спала, когда почувствовала, как Паша чуть сильнее прижал её к себе.

— Спи, мышонок, — прошептал он, уткнувшись носом в её волосы. — Я здесь.

— Угу, — пробормотала она сонно. — Только не исчезай утром.

— Попробую, — ответил он шепотом.

И вскоре дыхание их стало ровным, совпадая в ритме — два сердца под шум дождя, две души, что нашли друг друга хоть и не навсегда, но полностью.

Солнечный луч пробился сквозь неплотно задвинутые шторы, мягко коснулся подушки, щеки Насти, её спутанных волос.

Она пошевелилась, потянулась рукой в сторону — пусто.

Холодная подушка рядом сказала всё без слов.

Настя резко приоткрыла глаза. Комната была залита мягким светом, а от Паши не осталось ни звука, ни шороха. Только лёгкий запах его одеколона витал в воздухе.

— Паша… — позвала она хриплым, сонным голосом. Тишина.

Она села, натянув одеяло на плечи. На прикроватном столике лежал сложенный вдвое лист бумаги.

Аккуратно, будто боялась порвать, Настя развернула его.

Мышонок,

*Не хотел тебя будить — ты спала так спокойно, что я не смог оторвать взгляд.

Дела не ждут, но оставаться хотелось до последнего.

Я положил тебе завтрак в холодильник (да, я его сам приготовил — не смей смеяться).

Помни, что я рядом, даже если меня нет рядом.

Твой П.*

Настя прижала записку к груди, чувствуя, как внутри всё переворачивается — немного грусть, немного тепло. Она подошла к окну: улица блестела после ночного дождя, а вдалеке уже шла обычная суета — люди, машины, жизнь.

— Ну что ж, — тихо сказала она, улыбаясь. — Значит, снова ждать.

Настя поставила чашку в раковину и открыла контейнер, который Паша оставил в холодильнике.

Там, аккуратно сложенный, ждал омлет с зеленью и несколько ломтиков хлеба, поджаренных до золотистой корочки. Рядом — записка, прижатая вилкой:

Если омлет подгорел — винить можно только тоску по тебе.

P.

Настя рассмеялась. От простых слов стало тепло, будто он всё ещё где-то рядом — в этом утре, в звуке чайника, в запахе кофе.

Она медленно позавтракала, стараясь растянуть ощущение заботы, будто каждая ложка возвращала к нему.

После завтрака она прибрала кухню, поставила записку на холодильник, словно маленький оберег, и пошла собираться.

На улице всё ещё пахло дождём, но день обещал быть светлым.

Настя надела пальто, поправила шарф, остановилась у зеркала — взгляд всё ещё мягкий, будто после сна и воспоминаний.

— Ну что, мышонок, вперёд, — сказала она себе тихо, улыбнувшись отражению.

Она закрыла дверь, ключ тихо щёлкнул в замке.

Двор был пуст, асфальт блестел от влаги, а в воздухе стоял лёгкий запах мокрых листьев.

Настя шагала к пиццерии, где ждала привычная суета — звонок дверцы, шум клиентов, пар от свежего теста.

Но где-то глубоко внутри, под фартуком и усталостью, она несла с собой утреннее тепло — напоминание о нём, о ночи, о том, что даже короткие встречи могут согреть надолго.

Пиццерия шумела и пахла свежей выпечкой, соусами и горячим кофе. Настя ходила между столиками, разносила заказы, улыбалась клиентам, принимала новые, стараясь полностью сосредоточиться на работе.

Но вдруг что-то привлекло её внимание: на краю стола у окна лежал маленький листок бумаги, аккуратно свернутый в трубочку. Настя мгновенно узнала почерк — изящный, немного вызывающий, с лёгкой игрой иронией.