Первая брачная ночь в отеле-люкс прошла не столько страстно, сколько… умиротворённо. Мы были слишком измотаны, слишком переполнены эмоциями, чтобы набрасываться друг на друга. Просто лежали, обнявшись, на огромной кровати, шепчась о безумии этого дня и смеясь над самыми нелепыми моментами.

А сейчас мы были дома. В нашем доме. Тишина после свадебного гула была оглушительной и блаженной. Демид, не выдержав эмоций и времени, свалился в своей комнате, тихо посапывая, обняв подаренного ему на свадьбу щенка золотистого ретривера (мечта сбылась, хоть и раньше, чем он вырастил «клубничный рай» — но кто теперь считал?).

Мы с Маркусом стояли в спальне. Я была уже в шелковом халате, он — в темных домашних брюках и белой футболке, которая делала его удивительно молодым и… доступным. На пальце по-прежнему сверкало обручальное кольцо, а в паспорте лежала новая страница с фамилией «Белова». Звучало непривычно, но правильно.

Он подошёл ко мне, обнял за талию и притянул к себе. Его взгляд был тёплым, усталым и полным обещаний.

— Ну что, леди Белова, — прошептал он, и его губы коснулись моего виска. — Позволь предложить… десерт. И его последующую… распаковку.

От его тона, такого бархатистого и намеренно чопорного, по моей коже пробежали мурашки. Я притворно возмутилась, оттолкнув его, но не сильно:

— Маркус Давидович! Какие вольности в первый же день законного брака!

— Именно что законного, — парировал он, и его глаза засверкали озорно. — Теперь все вольности официально разрешены. И даже рекомендованы.

Он рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который вибрировал в его груди. Потом, не дав мне времени на новые протесты, наклонился и поцеловал. Уже не нежно, а глубоко, властно, со всем тем нетерпением, что копилось за эти сумасшедшие недели подготовки, когда мы были постоянно на виду, окружённые людьми.

Поцелуй сбил дыхание. А потом его руки нашли пояс моего халата. Одним ловким движением он развязал его, и шелк соскользнул с моих плеч, упав на пол. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же сменился жаром его прикосновений. Он снова поцеловал меня, уже спускаясь губами по шее к ключице, а его руки скользили по бокам, заставляя меня выгибаться навстречу.

— Маркус… — прошептала я, уже не в силах думать ни о чем, кроме его губ и пальцев на моей коже.

— Мария, — ответил он, отрываясь на секунду, и в его гладах горела такая любовь и такое желание, что дух захватывало. — Моя жена.

И потом он, не отпуская меня от своих губ, мягко, но неумолимо завалил на кровать. Не с той неистовой страстью, что была раньше, а с медлительной, почти церемонной нежностью, как будто распаковывал самый долгожданный и самый ценный подарок в своей жизни. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были посвящением. Не просто в брачную ночь. А в нашу новую, общую жизнь. Где я была уже не Машей, а Марией Беловой. Его женой. Матерью его сына. Хозяйкой этого дома. И в эту ночь, под его ласками, я чувствовала, как все эти роли сплетаются воедино, становясь просто мной. Счастливой. Любимой. Домашней.

Первое сентября. Воздух был прозрачным, уже не летним, но ещё тёплым. Перед школой царило оживлённое столпотворение из нарядных детей, взволнованных родителей и гирлянд из белых бантов. А в центре этой суеты стоял он — Демид Белов.

Он был одет не просто в школьную форму, а в маленький, безупречно скроенный костюм с зауженными брюками, светлой рубашкой и стильным галстуком. Его обычно взъерошенные волосы были аккуратно уложены. Он стоял прямо, с новеньким ранцем за спиной, и был вылитой, уменьшенной копией своего отца — тот же уверенный, немного отстранённый взгляд, та же гордая посадка головы. Только в его гладах светилось детское волнение, которое он старательно скрывал.

Мы с Маркусом стояли рядом, образуя с ним треугольник. И тут к нам подошла она — Алла Петровна, учительница Демида. Женщина лет сорока, строгая, но с намёком на кокетство в глазах, который всегда просыпался в присутствии Маркуса. Она была в элегантном платье и с доброжелательной улыбкой.

— Маркус Давидович, с первым сентября вас! — сказала она, и её голос зазвенел чуть слаще, чем требовала ситуация. Её взгляд, полный профессионального интереса и чего-то ещё, скользнул по безупречному костюму Маркуса, а затем, как бы нехотя, перешёл на меня. На мою простую, но дорогую блузку, на обручальное кольцо, на спокойное выражение лица. В её глазах промелькнуло быстрое, почти незаметное оценивание и… лёгкое разочарование.

И в этот момент, прежде чем кто-либо успел что-то добавить, Демид сделал шаг вперёд. Он выпрямился ещё больше и сказал чётко, громко, так, чтобы слышали окружающие:

— Алла Петровна, а это моя мама. Мария.

Он не сказал «это Маша» или «моя новая мама». Просто — «моя мама». С полным правом.

Эффект был мгновенным. Алла Петровна буквально подскочила, её улыбка на мгновение застыла, а затем стала слишком широкой и неестественной.

— О-о-о! — протянула она, пытаясь восстановить равновесие. — Конечно! Очень приятно, Мария… — она запнулась, не зная отчества.

— Просто Мария, — мягко улыбнулась я, протягивая руку. — Очень приятно познакомиться, Алла Петровна. Демид много о вас рассказывал.

Рукопожатие было коротким, но крепким. Я видела, как учительница быстро перестраивается, пряча своё смущение и разочарование за маской профессионального радушия.

А Маркус, стоявший рядом, издал странный, сдавленный звук. Я мельком взглянула на него. Он стоял, поднеся кулак ко рту, изображая кашель, но его плечи предательски подрагивали, а в глазах стояли слёзы от сдерживаемого смеха. Он ловил мой взгляд, и в нём читалось: «Вот это подача! Молодец, сын!»

Я сама изо всех сил старалась сохранить серьёзное, приветливое выражение лица, но уголки губ предательски дёргались. Этот маленький рыцарь в стильном костюме только что одним предложением поставил всё на свои места. Он не просто представил меня. Он заявил о моём статусе. Защитил от возможных косых взглядов или неуместного любопытства.

— Ну что ж, Демид, — быстро оправившись, сказала Алла Петровна, — пора прощаться с родителями и заходить в класс. У нас сегодня насыщенная программа.

— Да, Алла Петровна, — кивнул Демид. Он обернулся к нам. Сначала обнял Маркуса, потом — меня, крепко и быстро. — Всё будет хорошо, — прошептал он мне на ухо, как бы успокаивая. Потом выпрямился и, не оглядываясь, уверенной походкой направился к школьным дверям, растворяясь в толпе таких же нарядных, но куда менее самоуверенных одноклассников.

Мы с Маркусом остались стоять. Он наконец отпустил свою улыбку, и она озарила всё его лицо.

— Ну что, леди Белова, — сказал он, беря меня под руку. — Кажется, наш сын только что провёл свой первый в этом учебном году и очень важный дипломатический протокол. И блестяще.

— Да, — согласилась я, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. — Блестяще. Похоже, он усвоил главный урок ещё до начала занятий: семья — это наша крепость. И представлять её нужно с достоинством.

— И с юмором, — добавил Маркус, и мы пошли к машине, оставляя позади шумную школу и ту самую учительницу, которая теперь точно знала: у нового, стильного Демида есть не только влиятельный отец, но и мама. Настоящая. Которая стоит рядом и готова за него горой стоять.

Мы сели в машину, и тишина салона после школьной суматохи казалась особенно сладкой. Я смотрела в окно на удаляющееся здание школы, всё ещё улыбаясь.

— Он весь в тебя, — хихикнула я, поворачиваясь к Маркусу. — Абсолютная копия. Эта серьёзность, эта выправка… Даже галстук так же завязан. Только в миниатюре.

Маркус рассмеялся, завел двигатель. Его смех был довольным, счастливым.

— Да, лицо и манеры — мои, это не отнять. — Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее. — Но ты… ты уже внесла огромный вклад. В то, что не смог дать я. За все его восемь лет.

Он сказал это тихо, без драмы, просто констатируя факт. И в этом признании не было укора самому себе, а была огромная, глубокая благодарность ко мне.