И когда он вошёл в меня, глубоко и властно, я вскрикнула— тихо, подавленно, потому что даже здесь, в его святая святых, мы должны были быть тихими. Но в этом крике был весь мой ответ. На него, на эту ночь, на это безумное, пугающее и прекрасное будущее, которое начиналось здесь, в его постели, под его телом, под его тяжёлым, прерывистым дыханием у моего уха.

Утренний свет, уже не такой робкий, как в загородном доме, пробивался сквозь тяжёлые портьеры в его спальне на Рублёвке. Он падал на спутанные простыни, на нашу кожу, на его расслабленное, спящее лицо. Я проснулась первой, лежа в кольце его руки, и какое-то время просто смотрела, как свет играет на его ресницах, на резкой линии скулы, на губах, которые даже во сне сохраняли привычную твёрдость.

Потом он зашевелился. Не открывая глаз, он потянул меня ещё ближе к себе. Его губы коснулись моего плеча, и я почувствовала, как он делает глубокий вдох, вдыхая мой запах.

— Я мог бы к этому привыкнуть… — прошептал он хриплым от сна голосом прямо в мою кожу. Слова были сонные, необдуманные, вырвавшиеся из самого подсознания.

От них у меня внутри всё перевернулось. Я смущённо уткнулась лицом в его грудь, пытаясь спрятать свою реакцию. Но он почувствовал.

— Я серьёзно, — добавил он уже более чётко, как будто сам осознал смысл сказанного. Его голос приобрёл ту самую, привычную для него весомость. Он не спрашивал, не сомневался. Он констатировал факт, который его самого, кажется, удивил не меньше, чем меня.

Мы лежали в тишине, и эта тишина была наполнена гулким эхом его слов. «Привыкнуть»… Это означало не просто провести вместе ещё несколько ночей. Это означало сделать это нормой. Частью утра, частью жизни.

Я не знала, что ответить. Вместо слов я просто подняла голову. Его зелёные глаза уже были открыты, внимательные, немного насторожённые, будто он ждал, что я отшучусь, испугаюсь, отпряну.

Я ничего не сказала. Я медленно подняла руку и коснулась его щеки, провела пальцем по линии челюсти, по губам. Это был мой ответ. Без слов, но, кажется, он его понял. Напряжение в его глазах растаяло, сменившись чем-то глубоким и тёплым.

Он поймал мою руку, прижал ладонь к своим губам и поцеловал.

— Тогда договорились, — произнёс он тихо, и это было больше, чем констатация. Это был договор. Наше первое, немое, но самое важное соглашение.

Снаружи послышались осторожные шаги Георгия, мягкий стук в дверь и его невозмутимый голос:

— Господин, мисс Мария. Через сорок минут молодому господину в школу. Завтрак будет подан через пятнадцать минут в зимнем саду.

Реальность, с её расписаниями и обязанностями, мягко, но неумолимо стучалась в дверь. Мы медленно, нехотя разъединились, чтобы встретить этот новый день.

Я соскочила с кровати, чувствуя, как под его пристальным взглядом всё тело заливается горячим румянцем. На полу, в полосе утреннего света, лежали в живописном беспорядке следы вчерашней страсти: его рубашка, мои шорты, его футболка, в которую я была облачена до недавнего времени. Я суетливо, почти панически, начала натягивать на себя всё подряд, стараясь как можно быстрее прикрыть наготу.

— Ты смущаешь! — выпалила я, пряча лицо в ткань, пока пыталась попасть ногой в нужное отверстие трусов.

Он не шевелился. Просто лежал, облокотившись на локоть, простыня сползла до пояса, обнажив торс. И смотрел. Его взгляд был тяжёлым, медленным, изучающим. Он скользил по каждой линии моего тела, согнутого в неловкой позе, по каждой дрожащей мышце.

— Ничего не могу с собой поделать, — произнёс он тихо, и в его голосе звучала не извиняющаяся, а констатирующая интонация, полная какого-то тёмного удовольствия. — Хочу смотреть.

Эти слова, сказанные так просто, обожгли меня сильнее, чем любое прикосновение. От них перехватило дыхание. Я замерла на полпути, натягивая на себя шорты, и подняла на него глаза. Его зелёные зрачки были сужены, в них горел тот самый огонь, который я уже научилась узнавать — смесь желания, обладания и безграничного любопытства.

— Маркус… — прошептала я, больше не в силах отводить взгляд.

— Да? — он не моргнул.

— Так… нечестно.

— Почему? — он приподнял бровь. — Ты моя. Я имею право смотреть на то, что моё. И наслаждаться видом.

Он произнёс это без тени высокомерия, с той же простой, животной уверенностью, с какой констатировал факт утреннего солнца. «Ты моя». От этих слов в груди что-то ёкнуло — не от страха, а от признания этой новой, неоспоримой истины.

Я наконец натянула шорты и, всё ещё красная, попыталась привести в порядок волосы. Он наблюдал за каждым моим движением, и под этим взглядом я чувствовала себя одновременно неловко и… невероятно желанной. Это был парадокс, который сводил с ума.

— Георгий ждёт, — пробормотала я, пытаясь вернуть нам обоим хоть каплю здравомыслия.

— Пусть ждёт, — парировал он, но наконец с лёгким вздохом откинул одеяло и поднялся с кровати. Его собственная нагота в свете дня казалась ещё более внушительной и бесстыдной. Он не спеша подошёл к стулу, где был аккуратно разложен свежий костюм, и начал одеваться. Но даже делая это, он не переставал смотреть на меня.

— Сегодня после школы у Демида футбол, — сказал он, застёгивая манжеты. — Григорий отвезёт. А у нас… — он сделал паузу, поймав мой взгляд, — будет время продолжить… смотреть. Без спешки.

Он не улыбался. Он говорил абсолютно серьёзно. И в этом была его самая страшная и самая пьянящая черта — он не играл. Он брал то, что хотел. И сейчас он хотел не просто моё тело, а каждую мою реакцию, каждое смущение, каждый вздох.

— Маркус… — позвала я его, когда он уже был почти готов, поправляя галстук перед зеркалом. В моём голосе прозвучала смесь нежности и той лёгкой растерянности, которая всё ещё не отпускала.

Он обернулся. Увидел моё лицо, мои глаза, и его собственное выражение смягчилось. Он отложил галстук и двумя шагами преодолел расстояние между нами.

— Я буду скучать, — сказал он просто, без предисловий, и его губы коснулись моих — не страстно, а твёрдо, коротко, как печать. Обещание и констатация в одном жесте.

Я обняла его, уткнувшись лицом в дорогую ткань его пиджака, вдыхая знакомый запах.

— Удачи на работе, — прошептала я. — Кем бы ты там ни работал.

Он тихо рассмеялся, и его грудь под моей щекой содрогнулась. Он отстранился, чтобы посмотреть на меня, и в его зелёных глазах вспыхнула та самая, редкая, живая улыбка.

— О, как много нам ещё предстоит узнать друг о друге, — сказал он, и его пальцы провели по моей щеке. — Расскажу. Вечером.

И он поцеловал меня снова. Уже не коротко. Этот поцелуй был медленным, глубоким, как будто он хотел оставить часть себя со мной на весь день. В нём было обещание — не только интимных откровений, но и простых, бытовых вещей: рассказать о своей работе, о своём дне.

Когда он наконец отпустил меня, в его взгляде читалась лёгкая нерешительность, как будто ему самому было странно покидать эту комнату, эту новую реальность.

— Вечером, — повторил он, уже как пароль, и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф своего запаха и тишину, которая теперь казалась не пустой, а ожидающей.

Я осталась стоять посреди его спальни, прикасаясь пальцами к губам, которые всё ещё помнили тепло его поцелуя. «Расскажу». Одно слово, а сколько в нём было. Страх и любопытство зашевелились внутри. Кто он, этот Маркус Давидович, кроме как требовательный отец, властный хозяин и страстный любовник? Что скрывается за стенами его кабинета и высокими заборами его мира?

Я осталась одна в огромном, непривычно тихом доме. С Георгием. Мысль о том, чтобы просто сидеть в своей новой комнате и пялиться в потолок, казалась невыносимой. Я чувствовала себя гостем, который забрёл не туда и не знает, куда деть руки.

Я спустилась вниз, в главный холл. Григорий, как будто чувствуя моё замешательство, уже стоял там, безупречный и невозмутимый.