— Мария, — кивнул он головой, поприветствовав меня тем же почтительным тоном, но в его глазах, казалось, читалось понимание моего дискомфорта.

— Георгий… э-э-м… — я запнулась, разводя руками. Что делает человек на моём месте? Особенно после всего, что произошло?

Он, кажется, понял мою немую просьбу о занятии без лишних слов.

— В доме есть библиотека на втором этаже. Или… — он сделал небольшую паузу, будто взвешивая предложение, — можете помочь в саду. Сейчас как раз подходящее время, чтобы высадить новые растения.

Сад! Идеальное, гениальное решение. Что-то живое, настоящее, что можно потрогать руками, не думая о сложностях.

— Да! Давайте помогу! — обрадовалась я, может, даже слишком по-детски.

Он, кажется, даже не ожидал такой стремительной и искренней реакции. Его брови чуть приподнялись, но это было единственное проявление удивления на его каменном лице.

— Отлично. Одежда для садовых работ есть в кладовой у выхода в зимний сад. Я покажу.

Пока мы шли к кладовой, мои мысли побежали дальше простой посадки «чего-нибудь».

— А только цветы растут? — спросила я.

— В основном, да. Декоративные сорта, — ответил он, открывая дверь и показывая на полки с простой, но качественной рабочей одеждой.

— А может, клубнику? — выпалила я вдруг. — Она как раз сейчас в рассаде продаётся. Сладкая, своя… для Демида.

Я сказала это, не подумав, но идея показалась мне вдруг прекрасной. Вырастить что-то съедобное, настоящее, что потом можно будет сорвать и съесть всем вместе.

И тут случилось невероятное. Глаза Георгия, обычно такие невыразительные, сверкнули. Неярко, но определённо. В них вспыхнул живой, неподдельный интерес, почти азарт.

— Да… — сказал он медленно, как будто обдумывая. — Давайте! Это… отличная идея. Я закажу рассаду ремонтантных сортов. И… сделаем грядку. На солнечном склоне у восточной стены.

В его голосе, всегда таком ровном и безличном, появились ноты энтузиазма. Он уже не просто предлагал занятие скучающей обитательнице дома. Он загорелся. Казалось, Георгий, этот человек-функция, человек-порядок, был по-настоящему счастлив этой простой, земной идее.

— Я подготовлю почву и инструменты, — продолжил он, и в его движениях появилась непривычная энергия. — Через пару часов всё будет готово. Если, конечно, вы не передумаете…

— Ни за что! — улыбнулась я. — Будем сажать клубнику.

Мы разошлись — я переодеваться, он — чтобы отдавать распоряжения и, я подозреваю, срочно заказывать лучшую рассаду, какую только можно найти. И странное дело — то чувство неловкости и потерянности, которое было у меня с утра, полностью исчезло. Теперь у меня было дело. Общее дело. И не просто «помочь», а привнести что-то новое, своё, в этот безупречный, но такой стерильный мир. Маленькую, сладкую революцию в виде клубничной грядки.

Солнце припекало спину, земля пахла влагой и жизнью. Мы, облачённые в простые холщовые фартуки, уже вовсю орудовали лопатами на отведённом под клубнику солнечном склоне. Работа шла в почти полной, но комфортной тишине, нарушаемой лишь скрипом инструментов и редкими, чёткими замечаниями Георгия о глубине лунок. Было удивительно видеть его таким — сосредоточенным на простом физическом труде, его обычно безупречные руки теперь были в земле.

— Мария, — прервал тишину его ровный голос. Он выпрямился, смахнув тыльной стороной ладони капельку пота со лба. — Сейчас пора ехать за Демидом в школу. После уроков — его футбольная секция.

Я тоже остановилась, оперевшись на черенок лопаты. Мысль о том, чтобы вернуться в пустой дом и ждать, казалась нестерпимой.

— Я могу поехать с вами, — предложила я. — Подожду там, пока у него тренировка. А вечером, когда вернёмся, все вместе посадим рассаду. Я думаю, ему будет интересно. Новый опыт.

Идея пришла спонтанно, но чем больше я о ней думала, тем больше она нравилась. Не просто отвести и забрать, а быть рядом, пусть и на расстоянии. И потом — общее дело для всех троих… нет, даже для всех четверых, если считать Георгия. Чтобы Демид видел, что дом — это не только стены и правила, но и то, что в нём можно что-то создавать своими руками.

Он задумался на секунду. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим испачканным землёй рукам, по нашей незаконченной грядке. И в его карих глазах, обычно таких нечитаемых, я снова увидела ту самую, редкую искру одобрения.

— Да, — кивнул он решительно. — Так и сделаем. Это… хорошая идея. Молодому господину это пойдёт на пользу. И… — он сделал небольшую паузу, — господин Маркус Давидович, я думаю, тоже оценит.

Он не сказал «он будет рад». Он сказал «оценит». Но для Георгия, человека сдержанного до крайности, это было практически синонимом.

Мы быстро прибрали инструменты, скинули фартуки. Перед отъездом я наспех отряхнулась, но от земли под ногтями и лёгкого румянца на щеках от физической работы избавиться не удалось. В машине я ловила на себе его короткие, оценивающие взгляды в зеркало. Не осуждающие, а… констатирующие. Как будто он видел во мне что-то новое, что вписывалось в его картину мира.

Дорога до элитной школы Демида заняла недолго. Мы припарковались, и вскоре из ворот повалила шумная детская толпа. Демид выбежал одним из первых, с огромным рюкзаком и сияющим лицом. Увидев нашу машину и меня на пассажирском сиденье, его глаза округлились от удивления, а потом загорелись восторгом.

— Маша! Ты приехала! — Он влетел в салон, пахнущий школьной столовой и детством. — А что с руками? Ты вся в земле!

— Это, — сказала я таинственно, — следы подготовки к вечерней магии. Будешь на футболе стараться? А то без помощника нашу затею не провернуть.

— Какую затею? — он тут же навострил уши.

— Секрет, — улыбнулся Григорий, заводивая мотор. — После футбола — узнаешь.

Демид весь путь до спорткомплекса болтал без умолку, строя догадки, а я сидела и слушала, глядя в окно. Я была здесь. Не где-то на обочине их жизни, а в самой её гуще — везу ребёнка на тренировку, планирую с садовником (который, по сути, правая рука его отца) общее дело. И вечером меня будет ждать Маркус с его обещанным рассказом. Постепенно, шаг за шагом, эта новая реальность переставала быть чужой. Она становилась моей. И первый шаг в неё сегодня был проделан не в спальне, а на обычной клубничной грядке.

Демид вдруг, посреди своего весёлого трепа о голах и передачах, резко замолчал. А потом, не сказав ни слова, обнял меня. Не как обычно — наскоком, для вида, а по-настоящему. Прижался всем своим маленьким, ещё детским, но уже крепким телом, уткнулся лицом мне в плечо. В машине стало тихо.

Я обняла его в ответ, чувствуя, как его спина под моей ладонь напряжена. Что-то случилось.

— Демид, ты чего? — спросила я тихо, наклоняясь к нему.

Он лишь сильнее вжался в меня, и я почувствовала, как он шмыгает носом, стараясь делать это незаметно.

— Ничего… — пробормотал он глухо, уткнувшись лицом в ткань моей кофты. Но в этом «ничего» была целая вселенная детской обиды, усталости или просто внезапно нахлынувшей потребности в простом человеческом тепле.

Я не стала давить. Просто продолжала держать его, одной рукой гладя по спине, как когда-то, наверное, гладила его мама… или как вообще никто, может, и не гладил в этом доме. Георгий в зеркало заднего вида бросил один короткий, ничего не выражающий взгляд, но его руки на руле сжались чуть крепче.

Мы ехали так несколько минут в полной тишине. Потом Демид постепенно расслабился, его дыхание выровнялось. Он не отстранился, просто ослабил хватку.

— Ты… не уедешь? Да? — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Как тогда с папой… а меня не взяли.

Вот оно. Детская логика, прямая и ранящая. Он не просто скучал или ревновал. Он боялся, что эта новая, хрупкая реальность, где есть и папа, и Маша, которая читает сказки и играет с ним, снова исчезнет, оставив его одного в огромном, тихом доме с Георгием.

Моё сердце сжалось.

— Демид, — сказала я так же тихо. — Я никуда не уеду. Я обещаю. У нас же вечером с тобой дела намечаются, помнишь? И папу позовём. И Георгия. Я не могу бросить это дело и тебя — тоже.