Он поднял на меня заплаканные, но уже более спокойные глаза.

— Правда?

— Правда. Клянусь патронусом, — добавила я, пытаясь рассмешить его.

На его лице дрогнула слабая улыбка. Он снова шмыгнул носом, но теперь уже более уверенно, и вытер лицо рукавом.

— Ладно. А то… а то я думал…

— Не думай, — перебила я его, поправляя ему волосы. — Просто знай. Я здесь.

Он кивнул и наконец отстранился, уже почти приходя в обычное свое состояние. Но в его взгляде ко мне теперь было что-то новое — не просто дружелюбие или любопытство, а глубокая, детская привязанность и доверие. Он поверил моему обещанию.

Георгий, всё это время молча наблюдавший за дорогой, вдруг тихо сказал, не оборачиваясь:

— Мы приехали, молодой господин. Футбол ждёт. И… Мария будет ждать здесь. До конца тренировки.

Это было его подтверждение. Его способ сказать: «Я на вашей стороне. Порядок будет соблюдён».

Демид взял свою спортивную сумку, уже сияя в предвкушении игры. На пороге он обернулся и крикнул:

— Маша, смотри, как я буду забивать!

— Смотрю! — крикнула я ему в ответ.

И осталась ждать. Не как приставленная нянька, а как тот самый взрослый, который обещал быть рядом. И который теперь точно знал — его место здесь, в этой странной семье, было не просто удобным или выгодным. Оно было нужным. Для большого мальчика с папиными зелёными глазами, для его замкнутого отца и даже для безупречного Георгия, мечтающего о клубничной грядке. И это знание грело изнутри сильнее любого солнца.

Я сидела на трибунах почти пустого стадиона, наблюдая, как Демид носится по полю с концентрацией настоящего полководца. Его команда забила гол, и он был в самом эпицентре празднования — его маленькую, ликующую фигурку подхватили и подбросили в воздух товарищи. Искренняя, беззаботная радость на его лице была такой контрастной после той тихой, сдерживаемой паники в машине.

Рука сама потянулась к телефону. Почти на автомате я открыла камеру и поймала в объектив несколько кадров: Демид в прыжке после удара, его сияющее лицо в толпе одноклассников, момент, когда его подбрасывают — смешная, счастливая куча детских рук и ног.

Не задумываясь, я выбрала два лучших снимка и отправила их Маркусу. Без подписи. Просто фото. Потом, уже обдумав, добавила третье — где Демид, запыхавшийся и довольный, уже стоял на земле и что-то кричал партнёрам по команде, указывая пальцем.

Сообщения ушли. Я отложила телефон, чувствуя странную смесь неловкости и правильности. Я вторгалась в его рабочий день чем-то сугубо личным, домашним. Но разве не это он имел в виду под «расскажу» и «привыкну»? Не только его истории для меня, но и мои — маленькие новости его мира — для него.

Ответ пришёл не сразу. Минут через пятнадцать, когда Демид уже вышел на замену и, раскрасневшийся, плюхнулся на скамейку, пить воду, телефон тихо завибрировал.

Маркус: Он без майки?. Георгий должен был проконтролировать.

Я улыбнулась. Типично. Не «какой молодец», не «спасибо за фото», а забота и лёгкий укор. Но он ответил. И быстро.

Я сфотографировала Демида, который уже натянул на себя спортивную ветровку поверх формы, и отправила новое фото.

Я: Всё под контролем. Ветровку надел. Забил красивый гол.

На этот раз ответ пришёл почти мгновенно.

Маркус: Вижу. У него хороший удар с левой. Спасибо, что прислала.

И потом, через несколько секунд:

Маркус: Жду вечером. Рассказ. И… вашу клубничную магию, о которой мне уже Георгий доложил.

Я смотрела на экран, и по спине пробежали мурашки. «Вашу». Не «твою», а «вашу». Он включал себя в это «мы» — в нашу затею. Это было больше, чем просто разрешение. Это было признание.

— Маша, ты видела? — крикнул Демид с поля, помахав мне рукой.

— Видела! — крикнула я в ответ, махнув ему телефоном. — Папа тоже видел! Говорит, у тебя хороший удар с левой!

Лицо Демида расплылось в такой радостной, гордой улыбке, что, казалось, осветило весь зал. Он что-то крикнул тренеру, явно хвастаясь, и побежал обратно на поле с удвоенной энергией.

Я положила телефон в карман, чувствуя лёгкое, тёплое головокружение. Всё было так непросто, так запутанно. Но в этот момент, на холодных трибунах детского стадиона, глядя на мальчика, который был теперь и моей заботой, и переписываясь с его отцом, который ждал меня вечером, я понимала одно: я не просто вписалась в их жизнь. Я начала её менять. И они — мою.

Мы загрузились в машину. Демид, ещё не остывший от игры, тут же включил свою турбо-речь.

— Ну всё, я готов к магии! — объявил он, откидываясь на сиденье и вытягивая грязные бутсы. — Что это будет?

— Будем клубнику сажать, что бы летом кушать свою! — сказала я

— Огооо! Круто! Летом будет своя! Надо ещё теплицу сделать! Чтобы больше было!

Я рассмеялась, представляя себе теплицу на идеальном английском газоне их усадьбы. Георгий за рулём тоже тихо усмехнулся, встретившись со мной взглядом в зеркале.

— Сначала грядка, молодой господин. Посмотрим, как приживётся.

Но Демида уже было не остановить. Его глаза горели азартом первооткрывателя.

— А потом ещё кусты посадим! Я смородину хочу! Чёрную! Чтобы кислая была!

Григорий кивнул, и на его обычно строгом лице я снова увидела ту самую, редкую улыбку, которая делала его почти родным.

— Смородину можно. И малину. И крыжовник. Составим план.

— И вишню! — не унимался Демид, уже явно представляя себе целый сад. — Деревья долго растут?

— Дольше, чем кустики, — ответил Георгий. — Года три-четыре, чтобы первые ягоды попробовать.

Лицо Демида вытянулось. Три-четыре года для восьмилетнего — это целая вечность.

— Блин… — разочарованно протянул он. — Тогда… тогда клубники побольше! И смородины! Чтобы пока вишня растёт, нам было что есть!

Его детский прагматизм был восхитителен. Георгий кашлянул, скрывая новый приступ смеха.

— Будем сажать много, — пообещал он. — На всю семью хватит.

Слово «семья», сказанное так спокойно и естественно, повисло в воздухе. Демид не обратил внимания, он уже листал в телефоне картинки с сортами клубники. Я же встретилась взглядом с Георгием в зеркале. В его взгляде не было ни смущения, ни оценки. Была лишь тихая констатация нового порядка вещей. Он принял решение господина и теперь встраивал меня в систему наравне с Демидом — как часть того, что нужно оберегать, кормить и… обеспечивать ягодами.

Дорога до дома пролетела в планировании нашего мини-хозяйства. К тому времени, как мы подъехали, у нас уже был список: клубника трёх сортов (по настоянию Демида — «одна сладкая, одна кислая и одна просто красивая»), чёрная смородина, малина и… одно вишнёвое деревце. «На будущее», как сказал Демид, уже смирившийся с долгим ожиданием.

Когда мы вышли из машины, на крыльце уже стоял Маркус. Он был в домашних брюках и свитере, без пиджака и галстука, и смотрел на наш подъезжающий «десант» со странным выражением — смесью любопытства и той самой, глубокой усталости, которая смывается только дома.

— Пап! — завопил Демид, выскакивая первым. — Мы целый сад будем сажать! Тебе придётся нам помогать! Маша сказала!

Маркус перевёл взгляд с сына на меня, на мои по-прежнему слегка испачканные землёй руки, на сияющее лицо Григория, который выгружал из багажника пакеты с рассадой.

— Сад, говоришь? — переспросил он, и в уголках его глаз обозначились лучики. — Ну что ж… Похоже, планы на вечер у нас поменялись. Рассказ о работе, кажется, придётся отложить. В пользу более… приземлённых тем.

Он подошёл ко мне, его взгляд скользнул по моему лицу, и в нём я прочитала то же самое признание, что было в смс, только усиленное во сто крат.

— Готовы к тяжёлому труду, мисс Соколова? — спросил он тихо, так, чтобы не слышали другие.

— С вами — готова на что угодно, — так же тихо ответила я, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно.

И мы все вчетвером — отец, сын, бывшая репетиторша и мажордом-садовод — направились к нашему солнечному склону, где ждала незаконченная грядка и целая коробка будущего лета, упакованная в хрупкую рассаду. Это было самое нелепое и самое правильное начало вечера из всех возможных.