— Демид… — мягко сказал он. — Маше нужно отдохнуть. Она только что вернулась.

— Да, конечно! — Демид тут же закивал, без тени возражения. Его детское восприятие уже приняло новый режим: Маша дома = Машу надо беречь. Он аккуратно сложил свои рисунки. — Она посмотрела мои проекты. Особенно семейные.

Маркус мельком взглянул на лист с пунктирным «братиком», и в уголках его губ дрогнуло что-то неуловимое — не улыбка, а скорее, глубокое, тёплое признание. Он кивнул сыну.

Потом подошёл ко мне. Не спрашивая, не дожидаясь протестов, он просто наклонился, одна его рука осторожно обхватила меня под коленями, другая — за спину.

— Маркус, я сама могу… — попыталась я запротестовать шёпотом, но голос звучал слабо даже в моих ушах.

— Нет, — сказал он просто, и в этом коротком слове была вся непреклонность, вся забота и та бесконечная нежность, что он обычно так тщательно скрывал. — Отдыхай.

Он поднял меня на руки легко… Я знала, что похудела за эти дни. И понёс. Не просто из комнаты в комнату. Он нёс меня по нашему дому, прижимая к своей груди так крепко, будто боялся, что я могу рассыпаться, испариться. Его шаги были мерными, уверенными. Я чувствовала биение его сердца сквозь рубашку — ровное, сильное и эта устойчивость была мне опорой больше, чем любая стена.

Он прошёл мимо Георгия, который стоял в стороне, и по едва заметному кивку Маркуса тот понял, что сейчас его участие не требуется. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Внутри пахло свежим бельём, его одеколоном и летним ветром из открытого окна. Всё было чисто, убрано, готово.

Он подошёл к большой кровати и так же осторожно, как взял, опустил меня на простыни. Не отпуская сразу, он наклонился, и его губы на мгновение коснулись моего лба.

— Спи, — прошептал он. — Я буду рядом. На диване.

Он поправил подушку, накрыл меня лёгким пледом, хотя было тепло. Его движения были точными, заботливыми, без лишней суеты.

— Не уходи… — прошептала я, и голос сорвался. Я не смогла добавить «на диван». Просто: «Не уходи». Потому что мысль о том, что он будет даже в двух метрах, но не рядом, что я проснусь от кошмара одна, в этой большой кровати… Она была невыносима.

Маркус замер. Его спина напряглась. Он медленно повернулся. В его зелёных глазах я прочитала не раздражение, а мгновенное, острое понимание. Он увидел не каприз, а голый, животный страх, который ещё не отпустил меня. Страх остаться одной в темноте. Он не сказал ни слова. Просто сбросил пиджак на спинку дивана, подошёл обратно к кровати и сел на край. Его руки нашли мои под одеялом и сжали их.

— Я никуда не уйду, — сказал он тихо, но так весомо, как будто вырезал это обещание на камне. — Просто думал, что тебе будет неудобно. Что нужен покой. Что ты… что тебе будет тяжело.

— Мне нужен ты, — выдохнула я, уже не стесняясь этой уязвимости. — Рядом. Пожалуйста.

Он кивнул. Встал, снял туфли, расстегнул ещё пару пуговиц на рубашке. Потом осторожно, стараясь не потревожить меня, лёг рядом, на свою сторону кровати. Но не отвернулся. Он повернулся на бок, лицом ко мне, и снова взял мою руку в свою. Его тепло, его вес, его дыхание — всё это создавало живой, невидимый барьер между мной и воспоминаниями.

— Так? — спросил он шёпотом.

Я кивнула, прижимаясь лбом к его плечу. Слёзы снова выступили на глазах, но на этот раз — от облегчения.

— Так.

— Тогда спи. Я здесь. Буду здесь всю ночь. И если что… я услышу.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его присутствие заполняет комнату, вытесняя даже тени. Он не на диване. Он здесь. В пределах досягаемости руки. В пределах досягаемости моего дыхания. И впервые с того страшного дня я почувствовала, что могу заснуть по-настоящему. Не провалиться в забытье от лекарств, а просто заснуть. Потому что моя крепость была не в стенах этого дома. Она лежала рядом, дыша ровно и твёрдо держа меня за руку. И этого было более чем достаточно, чтобы любая тьма отступила.

Проснулась я от тишины. Не от звуков, не от кошмара, а от её густого, бархатного качества. Впервые за долгое время — просто сон. Без провалов, без вспышек ужаса, без липкого пота. Просто тёмная, ровная вода, из которой я вынырнула свежей, хоть и всё ещё уставшей.

Свет из-за штор был ещё утренним, розовато-серым. Выходной. Это знание пришло само собой, успокаивающе.

Я повернула голову на подушке. Он лежал рядом. Маркус. Спал. Его лицо, обычно такое собранное даже во сне, сейчас было расслабленным. Длинные тёмные ресницы лежали на скулах, губы чуть приоткрыты. Дыхание — глубокое и ровное. Он лежал на спине, одна рука всё ещё лежала поверх одеяла между нами, как будто даже во сне сохраняя связь.

Я не шевелилась, боясь потревожить этот редкий, хрупкий момент. Смотрела на него. На тень щетины на щеках, на знакомую линию брови, на ту прядь волос, что всегда падала ему на лоб. Это был он. Мой Маркус. Не начальник, не властный хозяин дома, не человек, готовый снести мир ради мести. Просто мужчина. Уставший. Спит рядом со мной.

Я вспомнила его вчерашние слова: «Я буду здесь всю ночь». И он был. Не на диване. Здесь. И, судя по его сну, эта ночь тоже была для него первой по-настоящему спокойной. Я осторожно протянула руку и кончиками пальцев едва коснулась его руки, лежащей на одеяле. Тепло. Реальность. Моя.

Он вздохнул глубже, шевельнулся, но не проснулся. Его пальцы сомкнулись вокруг моих.

Я улыбнулась, закрыла глаза и просто лежала так, слушая его дыхание и тиканье старинных часов в коридоре. Дом просыпался. Где-то внизу, наверное, уже шевелился Георгий. Скоро забеспокоится Демид. Будет завтрак, тихие разговоры, планы на ленивый день.

Но этот момент, этот рассветный час тишины и простора рядом с ним — был только наш. Первый день нашего настоящего возвращения. Не из больницы, а к себе. К этой новой, пока ещё не до конца освоенной, но уже бесконечно родной жизни — вместе.

— Уже проснулась? — спросил он

Его голос прозвучал низко, хрипловато от сна, но абсолютно ясно. Он не открывал глаз. Казалось, он почувствовал моё бодрствование сквозь сон, по изменению ритма моего дыхания или просто по тому, как я смотрела на него.

Я улыбнулась, глядя на его всё ещё расслабленное лицо.

— Да, — прошептала я в ответ. — А ты?

— М-м, — он промычал, и уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Наконец он открыл глаза. Зелёные, немного затуманенные сном, но мгновенно фокусирующиеся на мне. — Теперь да. — Он повернулся на бок, чтобы смотреть на меня прямо, его рука, лежавшая поверх одеяла, потянулась и коснулась моей щеки. — Как спалось?

— Хорошо, — ответила я честно, прижимаясь щекой к его ладони. — Просто… спалось. Без всего. Ты?

Он помолчал, его взгляд стал изучающим, будто проверяя мои слова.

— Лучше, чем за всю прошлую неделю, — признался он наконец. — Знать, что ты здесь, рядом, и спишь… это лучший транквилизатор.

Он приподнялся на локте, его тень накрыла меня.

— Ничего не болит? — спросил он уже более деловым тоном, но в глазах оставалась тревога.

— Немного. Голова. Но не сильно, — поспешила я его успокоить. — И… голодна.

Это заявление, кажется, обрадовало его больше, чем заверения о здоровье. Пища — это жизнь, это нормальность.

— Отлично, — сказал он, и его лицо наконец осветилось настоящей, лёгкой улыбкой. — Значит, Георгию будет чем заняться. А нам… — он бросил взгляд на окно, где свет становился ярче, — нам стоит насладиться этим. Просто лежать. Пока дом не проснётся окончательно и не начнёт требовать своего.

Он снова опустился на подушку, но теперь повернулся ко мне, обвивая рукой мою талию и притягивая чуть ближе, осторожно, без давления. Просто чтобы чувствовать.

— Согласна, — прошептала я, закрывая глаза и наслаждаясь теплом его тела и непривычной, сладкой ленью выходного утра.

За дверью послышались осторожные шаги — наверное, Георгий. Потом — более быстрые: Демид. Но пока что дверь в спальню оставалась закрытой и у нас было это тихое утро. Наше первое мирное утро после бури. И оно было прекрасно в своей простой, обыденной, такой долгожданной нормальности.