Он тихо фыркнул, но не отпускал.
— Я больше не потеряю тебя? — спросил он уже почти шёпотом, и в этом вопросе был весь его детский, пережитый за эту неделю ужас.
— Нет, — сказала я твёрдо, заставляя себя поверить в это. — Никогда. Я всегда буду возвращаться. Потому что мой дом — это там, где ты. И папа. И Георгий. И даже наша капризная клубника. Понимаешь?
Он кивнул, его волосы щекотали мне подбородок.
— А когда мы вернёмся, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал веселее, — мы устроим самый шумный, самый веселый день. Будем орать, хохотать, играть в «Монополию» так громко, что Георгий придёт нас ругать. И съедим всё мороженое в морозилке. Договорились?
— Договорились, — он наконец оторвался и посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными. — Но сначала ты должна отдохнуть. Как сказал врач. Я буду главный по отдыху.
— Ладно, — улыбнулась я, проводя рукой по его щеке. — Буду слушаться главного.
В этот момент вернулся Маркус с пачкой бумаг в руках. Он остановился в дверях, увидев нашу сцену. Его взгляд встретился с моим, и я прочитала в нём то же самое — понимание этой хрупкости, этой страшной ценности того, что мы построили. Того, что Демид назвал «с нами».
— Всё готово, — сказал он тихо. — Можно ехать. Домой.
Слово «домой» в его устах прозвучало как обет. Не просто к месту жительства. А к тому состоянию, где нет места той старой грусти, о которой говорил Демид. Где скучают, ждут и радуются возвращению. Где есть «мы».
И когда мы, наконец, выходили из больницы — я, опираясь на Маркуса, а Демид крепко держа меня за руку, — я знала, что еду не просто выздоравливать. Я еду заполнять ту пустоту, чтобы она никогда не вернулась. Чтобы в их доме всегда было не «грустно, как тогда», а так, как должно быть — шумно, тепло и полно жизни. Моей жизни. Нашей жизни.
Машина плавно зарулила на знакомую подъездную аллею. Сердце забилось чаще — не от страха, а от того щемящего, сладкого предвкушения, что называют словом «домой». Демид, сидевший сзади рядом со мной, уже ёрзал на месте, не в силах сдержать нетерпение.
Маркус вышел, обошёл автомобиль и открыл мою дверь, его рука уже ждала, чтобы поддержать меня. Я оперлась, чувствуя слабость в ногах, но и странную лёгкость — тяжесть больничных стен осталась позади и тут, на пороге, возник он. Георгий. Безупречный, как всегда, в своём тёмном костюме. Но его лицо… его всегда невозмутимое, высеченное из камня лицо, увидев меня, стало белее больничных стен. Он замер и на секунду в его глазах, обычно таких сдержанных, промелькнула такая боль и ужас, что мне стало неловко. Он смотрел не на меня целиком, а выхватывал детали: сине-жёлтые разводы почти заживших синяков на моей руке, выбивающиеся из-под платка следы на шее, мою общую хрупкость.
— Мария… — выдохнул он, и его голос, всегда такой чёткий и размеренный, дрогнул. — Боже…
Он сделал шаг вперёд, и мне показалось, он хочет помочь, но застыл, словно боясь прикоснуться и сделать больно. В его позе была растерянность, которую я видела впервые за всё наше знакомство. Этот железный человек, столп всего дома, дал трещину.
Я сделала шаг навстречу, отпустив руку Маркуса, и улыбнулась. Настоящей, хоть и немного усталой улыбкой.
— Всё… всё хорошо, Георгий, — сказала я тихо, но чётко. — Я дома. Это главное.
Он медленно кивнул, проглотив комок в горле. Его взгляд скользнул на Маркуса, который стоял сзади, и в этом мгновенном обмене взглядами было целое море невысказанного: благодарность, облегчение, и та самая, мужская, сжатая в кулак ярость, что теперь, видимо, всегда будет тлеть где-то на заднем плане.
— Да… конечно, — наконец выдавил Георгий, возвращаясь к себе. Он выпрямился, но скованность не ушла. — Добро пожаловать домой. Всё… всё готово. Обед… лёгкий, по рекомендациям врача. И… — он посмотрел на Демида, который уже топтался на месте, — молодой господин подготовил сюрприз.
— Пойдём, покажу! — Демид схватил меня за здоровую руку и потащил в дом, но осторожно, с оглядкой на моё состояние.
Проходя мимо Георгия, я снова встретилась с ним взглядом и кивнула: «Спасибо. Я в порядке». Он ответил едва заметным наклоном головы, и в его глазах появилось что-то вроде влажного блеска, который он тут же отвёл.
Дом встретил меня знакомыми запахами — свежей выпечки и лета, врывающегося в открытые окна. И тишиной. Но не той, пугающей тишиной, о которой говорил Демид. А тишиной ожидания. Тихой, тёплой, полной заботы. Здесь меня ждали. Здесь по мне скучали. И теперь, когда я переступила порог, всё снова встало на свои места. Даже если некоторые из этих мест — как тень в глазах Георгия — теперь навсегда будут немного другими.
Демид тащил меня за руку по коридору с такой осторожной торопливостью, словно вёл к величайшему сокровищу. Мы вошли в его комнату, и я с облегчением опустилась на мягкий ковёр, прислонившись спиной к его кровати. Слабость всё ещё давала о себе знать, но здесь, в этом знакомом, заваленном игрушками пространстве, она была почти приятной.
— Маша, вот, смотри! — Демид с важным видом устроился напротив и начал выкладывать передо мной свои сокровища.
Сначала пошли динозавры из конструктора — тираннозавр, трицератопс, у которого не хватало одного рога. Он комментировал каждого, как учёный-палеонтолог, и я улыбалась, слушая этот беглый, захлёбывающийся рассказ.
Потом настал черёд рисунков. Он достал их из-под стола, аккуратно разглаживая сгибы. Тут были космические корабли, сражения роботов, и… семья. Простые, детские рисунки фломастерами.
— Смотри, а это — ты, я и папа, — он указал на самый большой лист. Там были три фигурки. Большая — с чёрными волосами и строгим лицом (Маркус). Средняя — с жёлтым облаком волос (я). И маленькая — с торчащими в стороны палочками-руками (он сам). Все трое держались за руки. На заднем плане — схематичный дом и солнце с лучиками.
Потом он достал ещё один, поменьше. На нём к троим фигуркам добавилось четвёртое — пятнистая собака, почти такого же размера, как Демид. А с другой стороны, едва намеченный пунктиром…
— И… ещё братик. Когда-нибудь, — произнёс Демид очень серьёзно, водя пальцем по этому пунктиру. Он посмотрел на меня, и в его глазах не было прежнего настойчивого требования, а только тихая, сокровенная надежда. Как будто он просто делился самой заветной частью своей картины мира. Той, в которой мы уже все были вместе, и оставалось только добавить несколько недостающих деталей.
Моё сердце ёкнуло. Не от страха или давления, а от этой бесконечной, детской веры в будущее. Он не торопил. Он просто… рисовал его. Таким, каким хотел видеть.
Я взяла рисунок с собакой и «братиком» и рассмотрела его.
— Очень… очень хороший рисунок, — сказала я тихо, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Вся семья в сборе. Даже те, кто ещё… в пути.
— Да! — он кивнул с оживлением. — И собака будет охранять братика! И клубнику! А братик… он будет маленький, я ему всё покажу. Игрушки. И как в «Соньку» играть.
Он говорил, и в его голосе звучала такая естественная, неиспорченная уверенность в том, что всё будет именно так, что мне захотелось в это поверить вместе с ним. Не сейчас. Не завтра. Но «когда-нибудь». Как точка на горизонте, к которой можно идти без спешки, зная, что путь уже проложен — на этом простом листе бумаги, в этой комнате, полной игрушек и любви.
Я протянула руку и пригладила его непослушные волосы.
— Самый лучший художник и архитектор будущего, — улыбнулась я.
Он засмущался, но сиял.
— Папе тоже покажу. Он скажет, что нужно доработать план по обеспечению безопасности для братика, — Демид закатил глаза, но сказал это с явной гордостью. — Но это я уже сам придумаю.
Мы сидели так на полу, среди динозавров и рисунков, и больничный кошмар отступал, растворяясь в этой простой, тёплой реальности. Реальности, где будущее было не страшной неизвестностью, а рисунком, который можно было дополнять вместе, фломастер за фломастером.
Дверь в комнату Демида тихо приоткрылась. На пороге стоял Маркус. Его взгляд, тёплый, но усталый, обнял нас обоих — меня, сидящую на полу среди игрушек, и Демида, с важным видом демонстрирующего свои рисунки.
