— Согласна. Поэтому в приложении есть сравнительная таблица частотности ключевых маркеров в бумажной прессе за последние пять лет. Тренды совпадают.

— Вопрос по практической части, — подал голос молодой доцент Ермаков. — Вы выделяете «апологию сложности» как один из маркеров. Можете привести самый яркий, на ваш взгляд, пример из корпуса?

— Конечно, — я быстро нашла слайд. — Цитирую: «Упрощение — это не добродетель, а капитуляция перед ленью мышления. Мы обречены говорить сложно, потому что мир не укладывается в простые схемы». Это не усложнение ради усложнения, а установка на речевое поведение. Здесь и отсылка к традиции, и позиционирование, и тот самый защитный механизм…

Вопросы сыпались, как град: о хронологических рамках, о влиянии западного дискурса, о методологических рисках. Я отвечала, ловя взгляды, тону в одобрительных кивках Свешникова, то в скептически прищуренных глазах Лужкова. Адреналин гнал кровь, заставлял мозг работать с безумной скоростью. Страх, который я чувствовала в коридоре, испарился. Здесь был мой бой. На моей территории. С моим оружием.

— Последний вопрос, Мария Александровна, — сказал Свешников, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая теплота. — Ваше исследование, по сути, фиксирует кризис идентичности. Видите ли вы в языковых тенденциях, которые описываете, потенциал для формирования новой, устойчивой речевой модели? Или это эпитафия?

Я замерла на секунду. Не научный, а почти экзистенциальный вопрос. Я посмотрела в окно, где сияло обычное московское небо, и почему-то вспомнила не научные статьи, а разговор с Демидом за завтраком, его детские, но такие точные формулировки.

— Я вижу не эпитафию, Иван Петрович, — сказала я медленно, подбирая слова. — Я вижу болезненный, но живой поиск. Язык не лжёт. Если человек ищет сложные слова, чтобы описать свою позицию, апеллирует к культуре — он ещё не сдался. Он пытается построить плотину от хаоса. Другой вопрос, насколько эта плотина прочна. Но сам факт строительства — уже диагноз и… прогноз. Не окончательной победы, но и не окончательного поражения.

В аудитории воцарилась тишина. Потом Свешников кивнул.

— Благодарим за выступление, Мария Александровна. Пригласим вас для озвучивания оценки после небольшого совещания комиссии.

— Спасибо, — выдохнула я и начала собирать свои листы, чувствуя, как дрожь подкашивает ноги уже не от страха, а от колоссального выброса энергии.

Я вышла в коридор, прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза. Всё. Самый страшный этап позади. Теперь только ждать.

Дверь открылась, и секретарь комиссии пригласила меня войти. Воздух в кабинете казался уже другим — менее напряжённым, более кабинетным. Профессор Свешников сидел во главе стола, остальные члены комиссии перешёптывались, собирая бумаги.

— Мария Александровна, — начал Свешников, и на его обычно строгом лице появилось что-то вроде усталой улыбки. — Поздравляем. Защита признана успешной. Диссертация защищена. Вам будут направлены документы для получения диплома.

От этих слов всё внутри обмякло, как будто из меня вынули стальной стержень, который держал все эти месяцы, недели, сегодняшние часы. Только сладкая, почти головокружительная пустота и облегчение.

— Спасибо, — выдавила я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Большое спасибо всем.

Комиссия начала расходиться, пожимая мне руку, кивая. Остался только Свешников. Он отодвинул стопку бумаг и внимательно посмотрел на меня.

— Мария, вы не желаете на кафедре остаться? — спросил он без предисловий. — Место есть. Преподавать, вести семинары. Вы показали себя блестяще. У вас есть дар и… нужная нам сегодня гибкость мышления.

Вопрос повис в воздухе. Год назад я бы, наверное, запрыгала от счастья. Мечта. Стабильность. Признание. Сейчас же я чувствовала лишь легкую грусть и абсолютную ясность.

— Нет, профессор, — сказала я мягко, но твёрдо. — Спасибо за предложение, это большая честь. Но у меня… другие планы. И они пока разнятся с академической работой.

Свешников прищурился, его взгляд стал проницательным, почти отцовским.

— Понимаю, — протянул он. — Замуж выходите?

Вопрос был задан так просто, по-старомодному, что я невольно рассмеялась.

— О, нет, — покачала я головой. — Не то чтобы… — Я запнулась, не зная, как объяснить весь этот водоворот — Маркуса, Демида, загородный дом, клубнику и будущие планы на бассейн и, возможно, собаку. — Просто… возьму паузу. Отдохну. Год начался… тяжело.

На его лице промелькнуло понимание. Он кивнул, его взгляд смягчился.

— Да… слухи дошли. — Он не стал уточнять, какие именно. Просто вздохнул. — Ну что ж. Карьера — она подождёт. Главное — чтобы душа на месте была. Поздравляю вас ещё раз с успешной защитой. И с… новым этапом.

— Спасибо, Иван Петрович, — я снова почувствовала тот самый комок в горле, но теперь от искренней благодарности. — За всё.

Я вышла из кабинета, держа в руках ощущение завершённости огромного этапа моей жизни. Коридор был уже пуст. Тишина звенела в ушах. Я медленно пошла к выходу, и на каждом шагу с плеч будто спадала гиря. Больше не нужно. Больше не надо ничего доказывать здесь. В этой крепости из книг и строгих лиц.

Я вышла на свежий воздух, и солнце ударило в лицо. Я зажмурилась, вдыхая запах асфальта, травы и свободы. Потом достала телефон. Первым делом — не Маркусу. Я набрала номер дома.

Трубку сняли почти сразу.

— Алло? — прозвучал взволнованный голос Демида.

— Всё, — сказала я, и голос мой сорвался от смеха и слёз одновременно. — Всё получилось. Защитилась.

— Ура-а-а-а! — он закричал так, что я отодвинула телефон от уха. — Так значит, ты сейчас домой? Сразу? Мы ждём! Я клубнике уже рассказал!

— Да, — улыбнулась я — Сейчас домой. Всё расскажу. И… приготовь «Монополию». Без жадности.

— Договорились!

Я подошла к машине, всё ещё улыбаясь сама себе, рылась в сумке в поисках ключей. И в этот момент что-то холодное и острое с болезненным давлением уперлось мне точно между лопаток, сквозь тонкую ткань платья.

Весь воздух вырвался из легких. Вся кровь отхлынула от лица, застучав где-то в висках. Я замерла, не смея пошевелиться, пальцы сжимая холодный металл ключей.

— Что, думала, всё? — голос прозвучал прямо у моего уха. Тихий, срывающийся, налитый такой ненавистью, что по спине пробежали ледяные мурашки.

— К-Костя… — выдохнула я, не веря. Это был кошмар. Самый страшный, из тех, что приходили по ночам.

— Садись в машину. И давай ключи. Не смей звонить своему «спасителю», — он шипел, и лезвие ножа впивалось сильнее, обещая разорвать ткань и кожу. — Мы просто поболтаем. Старые друзья. Возможно… разукрашу тебе мордашку. Для начала.

— Костя, ты… — я попыталась обернуться, но он грубо ткнул ножом, и я пискнула от боли и ужаса.

— Ты мою жизнь разрушила! — он рявкнул уже громко, и от этого крика по пустующей парковке пробежало эхо. — А я — твою. Садись!

Он рванул меня за плечо, и я, почти не помня себя, открыла водительскую дверь и рухнула на сиденье. Ключи выпали у меня из рук на пол. Он, шипя как зверь, поднял их, сел на пассажирское, хлопнул дверью. Замки щёлкнули. Мы оказались в ловушке. В моей же машине. Пахло его потом, дешёвым одеколоном и страхом.

— Заводи. Прокатимся. До нашего… дома в деревне. Помнишь? Где всё началось? — он говорил отрывисто, его глаза бегали по зеркалам, по парковке.

— Костя, меня будут искать. Очень быстро. Они… они знают, где я, — я пыталась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.

— О-о-о, пусть ищут, — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Не факт, что успеют найти… не поломанной.

От этих слов внутри всё перевернулось. Это был уже не просто мстивший бывший. Это было что-то сломанное, опасное, непредсказуемое.

— Костя, у тебя крыша поехала, — прошептала я, глядя прямо перед собой, на руль, на который когда-то приклеила смешного енота-талисмана.