Демид ворвался в комнату как торнадо, в пижаме. Его волосы торчали в разные стороны, а глаза сияли смесью волнения и скуки.

— Маш! Ну что, теперь ты поедешь? — выпалил он, уцепившись за край моего платья, которое я успела надеть.

Я закончила собирать папку с последними распечатками и повернулась к нему, улыбаясь.

— Да, солнышко, сейчас поеду.

Лицо Демида стало серьёзным. Он выпрямился по струнке, как маленький солдат перед важной миссией.

— Ни пуха ни пера! — сказал он торжественно. Потом его серьёзность мгновенно сменилась обычной, детской нотой. — И потом сразу домой! А то мне скучно будет… Папа на работе, бабушка улетела… Георгий говорит, что будет «обеспечивать оперативный тыл», а это значит, что он будет ходить с серьёзным лицом и всё проверять. Не интересно так…

Я присела перед ним, поправляя его майку.

— Георгий — герой, он держит оборону. А ты у нас главный по клубнике, помнишь? Ты можешь составить ей компанию. Рассказать, как прошла защита. Она же переживает за меня.

— Она — клубника? — Демид приподнял бровь, явно сомневаясь в моём здравомыслии.

— Ну да! Все цветочки и ягодки в саду — они всё чувствуют, — с полной серьёзностью заявила я. — Особенно, когда о них заботятся. Так что это очень важная задача.

Демид задумался, видимо, взвешивая ответственность.

— Ладно… — протянул он. — Я могу. Но ненадолго! Потом мы с тобой всё равно будем играть, когда ты вернёшься? В Соньку? Или в Монополию? Только ты не жадничай, как папа в прошлый раз!

Я рассмеялась, представляя себе Маркуса, сосредоточенно скупающего все железные дороги.

— Договорились. Никакой жадности. Только честная игра. А теперь беги, завтракай. И следи за нашей плантацией.

— Угу! — Демид кивнул, уже разворачиваясь, чтобы бежать, но на полпути остановился. Обернулся. Его лицо стало вдруг очень взрослым и серьёзным. — Маша?

— Да?

— Ты обязательно всё сделаешь хорошо. Потому что ты самая умная. И… мы тут все за тебя.

Он выпалил это и тут же сломя голову помчался вниз по лестнице, словно боялся, что его поймают на этой несвойственной ему сентиментальности.

Я осталась стоять с тёплым комком в горле. «Мы тут все за тебя». В этих детских словах была такая мощная поддержка, что последние капли нервного озноба словно испарились. Вставая, я поймала своё отражение в зеркале — деловое платье, собранные волосы, решительное выражение лица. И где-то глубоко внутри — тихая, твёрдая уверенность. Потому что сегодня я шла защищать не просто научную работу. Я шла защищать свою новую жизнь. Ту самую, где меня ждали с нетерпением, где за меня болели, где мне говорили «ни пуха» и ждали домой. Чтобы играть в Монополию. Без жадности.

Я взяла папку и сумочку, поправила невидимую соринку с плеча и пошла вниз. Навстречу своему дню. И, что важнее, — навстречу вечеру, когда можно будет вернуться в этот шумный, тёплый, бесконечно родной дом.

Я села в свой старый «Солярис». Салон пах старой кожей, пылью и моим прошлым — тем, что было до забора с клубникой, до его галстуков по утрам, до смеха Демида в саду. Ключ повернулся с привычным скрипом. Двигатель завелся не с первого раза, фыркнул, будто обиделся, что его так долго не тревожили.

Я выехала на улицу, стараясь не смотреть в зеркало. Не заметили ли? Маркус просил не ездить одной. Георгий должен был везти, но мне нужно было вот это — эта ржавая коробка, этот запах, этот легкий страх, что вот-вот заглохнет на светофоре. Нужно было доказать себе, что я ещё могу вот так. Сама.

Тревога сидела во мне холодным комком под ребрами. Не та, что перед защитой. Другая. Острая, как лезвие. Он не уволен. Это я знала точно. И он знает про защиту. Знает наверняка.

Корпус филфака вырос передо мной как серая крепость. Я припарковалась в дальнем углу, где всегда парковалась раньше. Выключила двигатель. В тишине было слышно, как остывает мотор, и бешено стучит моё сердце. «Всё хорошо. Он не сумасшедший. У него условный. Он не полезет», — твердила я себе, вылезая из машины и поправляя юбку.

Воздух в коридорах пах тем же: старыми книгами, половой тряпкой и вечной студенческой безнадёгой. Но сегодня этот запах резал ноздри. Каждый шорох за спиной заставлял вздрагивать. Мне казалось, вот он, из-за угла. Вот его шаги смешиваются с другими. Паранойя. Чистейшая паранойя. Но от этого не легче. Я шла по длинному коридору кафедры русского языка, и стены, увешанные портретами классиков, будто сжимались. Достоевский смотрел на меня укоризненно, будто знал все мои страхи. «Совсем зациклилась», — прошептала я про себя, сжимая папку с текстом диссертации так, что костяшки пальцев побелели.

Аудитория 304. Моя судьба на ближайшие пару часов. Я глубоко вдохнула, выдохнула, отгоняя призраков, и толкнула дверь. За длинным столом сидели они. Принимающие профессора. Мои бывшие преподаватели, а теперь — судьи. Их лица были вежливо-беспристрастными, но в глазах читался интерес, усталость, а у кого-то — лёгкая снисходительность. Они ждали. Ждали моего выступления. Ждали, чтобы разобрать по косточкам годы моего труда.

И в этот момент странным образом ушла та, острая тревога о Косте. Её вытеснил холодный, чистый мандраж. Академический. Привычный. Тот, с которым я умела справляться. Я поставила папку на кафедру, почувствовав под пальцами прохладное дерево. Моё место. Моё поле битвы.

«Добрый день, уважаемые члены комиссии», — начала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и чётко.

Всё. Началось. Не до призраков прошлого. Сейчас только я, моя работа и эти оценивающие взгляды. И где-то там, далеко, за стенами этой крепости науки, меня ждал дом. Где мальчик просил вернуться поскорее, потому что ему скучно. И где мужчина в идеально завязанном галстуке, наверное, в этот самый момент украдкой смотрит на часы.

«Добрый день, уважаемые члены комиссии. Тема моей диссертации: „Лингвокультурологические аспекты речевого портрета современного русского интеллигента в публичном дискурсе постсоветского периода“.»

Я сделала паузу, переводя дыхание. Воздух в аудитории казался густым, как кисель. Свет от люминесцентных ламп падал на строгие лица за длинным столом.

— Мария Александровна, — начал первым профессор Свешников, мой научный руководитель, его голос был сухим, как осенняя листва. — Вы вводите термин «постсоветский интеллигент». Не кажется ли вам, что само понятие «интеллигент» в современных реалиях окончательно размыто и не поддается четкому лингвистическому портретированию?

— Это ключевая проблема исследования, Иван Петрович, — парировала я, чувствуя, как вступают в силу годы подготовки. — Именно размытость, переходность статуса и отражается в языке. Я опираюсь не на социальный статус, а на речевое самоопределение, на набор маркеров в публичных высказываниях — апелляцию к культурным кодам, специфическую иронию, использование определенного пласта лексики.

— Перейдем к методике, — включилась доцент Крылова, щелкая авторучкой. — Ваш корпус текстов. Выбирали блоги, колонки, публичные лекции. Критерий отбора? Не получился ли у вас портрет не интеллигента, а просто успешного медийного персонажа с гуманитарным образованием?

— Критерий был именно в декларируемых или подразумеваемых ценностях, — я открыла презентацию, показывая диаграмму. — Анализ шел не только по тематике, но и по способу аргументации, цитированию, отсылкам. Мы отдельно фильтровали чистых популистов. Вот сравнительный анализ…

— Узко, — проворчал седовласый профессор Лужков, казавшийся монументом. — Газеты? Журналы? Классическая публицистика? Зациклились на интернете.

— Но именно интернет, Михаил Васильевич, — я позволила себе легкую улыбку, — стал основной публичной площадкой для того самого дискурса. Газетный текст сейчас — часто перепечатка онлайн-версии. Я рассматриваю среду, где этот речевой портрет живёт и эволюционирует наиболее динамично.

— Динамично — не значит репрезентативно, — парировал Лужков, но уже без прежней суровости.