Он говорил монотонно, выверенными фразами, будто отчитывался на совещании, но под этой холодной оболочкой чувствовалась давно загнанная внутрь, невысказанная горечь.

— Но… она умерла. При родах. — Эти слова он выдохнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое — не боль от потери любимой, а тяжёлое, давящее чувство вины и обречённости. — Осложнения. Никто не ожидал.

Он замолчал, и тишина в беседке стала оглушительной. Я сидела, не дыша, чувствуя, как слёзы, которые я пыталась сдержать, наконец прорываются и беззвучно текут по моим щекам. Они были не только за ту женщину, которую я никогда не знала. Они были за маленького мальчика, который никогда не чувствовал материнских объятий. И за этого мужчину рядом, который в двадцать пять лет внезапно стал отцом-одиночкой с новорождённым на руках и грузом смерти на плечах.

— Тогда я уже формально занимал пост ген. директора в компании семьи, — продолжил он, уже снова вернувшись к деловому тону, как будто это было единственное, что удерживало его от падения. — С финансами проблем не было. С няньками тоже. Моя мама, бабушка Демида, отошла от дел в компании и взяла на себя часть обязанностей, пока мы были в Европе. Позже… Когда Демиду было 2 года, мы переехали в Россию. Георгий поехал с нами. — Он произнёс имя мажордома с такой безграничной благодарностью и признательностью, что у меня снова сжалось сердце. — Он стал… всем. Няней, управляющим, единственной постоянной фигурой в доме. Я… я работал. Занял уже официално пост ген. директора. Старался обеспечить. Но быть отцом… этому не учили. Я думал, что если дать всё лучшее, строгость, порядок… этого будет достаточно.

Его голос сорвался. Он опустил голову, и его пальцы сжали мою руку так, что стало больно.

— Но это не заменило матери. Не заменило… тепла. Я видел эту пустоту в его глазах. Слышал, как он говорит «я взрослый». И не знал, как её заполнить. До тебя.

Он поднял на меня глаза. В них не было слёз. Была только бесконечная, выжженная усталость и что-то, похожее на надежду, такую хрупкую, что, казалось, она могла разбиться от одного неверного слова.

— Вот и вся история. Некрасивая. Неудобная. — Он вытер большим пальцем слезу с моей щеки. — Теперь ты знаешь. И… теперь ты понимаешь, почему твоё присутствие здесь… почему то, что ты делаешь… Это не просто помощь с уроками. Для него. И для меня.

Я не могла говорить. Я просто кивнула, обхватила его лицо руками и притянула к себе, целуя его в лоб, в щёки, в губы, которые были солёными от моих слёз. Это был поцелуй не страсти, а глубокого, щемящего сострадания, понимания и принятия. Принятия всей его тяжёлой правды, его боли.

Он ответил на поцелуй, обняв меня, и мы сидели так в тишине беседки, пока из сада доносился смех наших детей — одного по крови, другого по духу. Я знала, что эта рана никогда не заживёт полностью. Но теперь, зная её происхождение, я могла хотя бы попытаться не задевать её неосторожно. И, может быть, со временем помочь им обоим — и отцу, и сыну — научиться жить с ней, заполняя пустоту не дорогими игрушками и строгими правилами, а простым, настоящим теплом. Теплом, которое, кажется, я могла им дать.

— И Мария… — голос его дрогнул, он сглотнул, заставляя себя продолжить. — Если… если тебе тяжело… с этим. Со всей этой… историей. С его прошлым. С ответственнностью, которая невольно ложится на тебя… Лучше закончить сейчас. Пока… пока Демиду не станет ещё больнее, если ты…

Он не договорил. Не смог выговорить «уйдёшь». Но смысл висел в воздухе, тяжёлый и леденящий. Он предлагал мне лёгкий выход. Взять и уйти, пока все мы не увязли в этих сложных чувствах ещё глубже. Он защищал сына. Даже ценой своего, только-только зародившегося, хрупкого счастья.

Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были влажными, но слёзы не текли. Они застыли где-то внутри, добавляя глубины той боли, что я в них видела. Он был готов отпустить. Прямо сейчас. Если я скажу, что это слишком.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя.

— Нет, — сказала я твёрдо, и мой голос прозвучал чётко, перебивая тишину и его страх. — Не тяжело. Не уйду.

Он замер, в его глазах вспыхнула искра недоумения, смешанная с опасливой надеждой.

— Но…

— Никаких «но», — перебила я. — Это тяжело? Да. Больно? Ещё как. Но это… правда. Твоя правда. Его правда. И теперь — моя. Я не хочу лёгких выходов. Я не хочу уходить, потому что что-то сложно. Я хочу… — я искала слова, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь это были слёзы решимости, — я хочу быть тем человеком, который поможет заполнить ту пустоту. Не заменить, потому что никого нельзя заменить. А… добавить. Добавить сказок на ночь, смеха в саду, помощи с уроками и… и просто вот этого. — Я провела пальцем по его щеке. — Этого тепла. Для вас обоих.

Он смотрел на меня, и его жёсткая, защитная маска начала трескаться. В его глазах по-настоящему заблестели слёзы.

— Ты уверена? — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его уязвимость, все его страхи.

— Я никогда не была так уверена ни в чём в жизни, — ответила я честно. — Мне страшно. Не скрою. Но мне страшнее представить, что я уйду, и в его глазах, в твоих глазах, снова будет эта… отстранённость. Я не позволю этому случиться. Если, конечно, ты сам меня не выгонишь.

Он притянул меня к себе так крепко, что у меня захватило дух. Его лицо уткнулось мне в шею, и я почувствовала, как по моей коже скатываются горячие капли — его слёзы, наконец-то прорвавшие плотину. Мужчины тоже плачут… Не так, как мы… Но плачут.

— Никогда, — прошептал он хрипло прямо в мою кожу. — Никогда. Ты… ты уже часть этого дома. Часть нас.

Наш тихий, полный тяжёлых откровений миг в беседке был внезапно и шумно прерван. По газону к нам неслись Демид и Алиса, как два урагана, запыхавшиеся и сияющие от игры. Увидев нас, Демид притормозил, его улыбка сползла с лица.

— Ой, — сказала Алиса, смущённо останавливаясь. — Маша, ты почему плачешь?

Демид тут же бросился ко мне, его глаза стали огромными и встревоженными. Он увидел моё заплаканное лицо, а потом перевёл взгляд на отца. В его детских глазах вспыхнуло что-то первобытное и защитное. Он шагнул между мной и Маркусом, маленький, но вдруг ставший удивительно грозным.

— Это… это папа обидел? — спросил он, и его голос дрожал не от страха, а от гнева. Он зло посмотрел на отца и даже показал сжатый кулачок. — Ты что, ей что-то плохое сказал?

Картина была одновременно трогательной и невыносимой. Этот мальчик, который сам только что получил душевную рану, тут же бросался защищать меня. Маркус замер, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций: шок от обвинения, боль от несправедливости, и глубокая, горькая нежность к этому маленькому защитнику.

Я быстро вытерла глаза рукавом и потянула Демида к себе, обнимая.

— Демид, нет-нет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Папа не обидел. Вовсе нет. Это… это просто бывает. Иногда люди плачут не потому, что им плохо, а потому что… потому что им очень хорошо. Или потому что они что-то важное поняли. Я просто… расчувствовалась.

Я посмотрела на Маркуса, умоляя глазами помочь. Он тяжело вздохнул, вышел из оцепенения и опустился на корточки перед сыном, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Сын, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я бы никогда не сделал Маше плохо. Никогда. Ты это должен знать. Мы просто… поговорили. О важных вещах. Иногда от таких разговоров наворачиваются слёзы. Как в кино, помнишь?

Демид смотрел то на него, то на меня, его кулак понемногу разжимался. Логика «как в кино», видимо, сработала.

— Правда? — спросил он недоверчиво.

— Честное пионерское, — сказала я, заставляя себя улыбнуться. — Всё хорошо. Лучше некуда. Папа как раз говорил мне, какой у него замечательный, смелый сын, который готов заступаться за других.

Демид покраснел, но защитная стойка окончательно рассыпалась. Он потыкал носком ботинка в землю.