— Ура-а-а-а-а-а-а-а! — вырвался у него не крик, а почти рёв восторга. Он подпрыгнул так высоко, что, казалось, вот-вот стукнется головой о потолок. — Правда⁈ Правда, пап⁈ Братик! Или сестрёнка! Ой, я не знаю кого хочу! Всё равно! Ура-а-а!

Он бросился сначала обнимать Маркуса, потом меня, потом снова запрыгал на месте, не в силах сдержать ликования.

— Значит, мои рисунки сбываются! Я же рисовал! Я знал! Когда? Скоро? А как он там дышит? А я смогу с ним играть сразу? А как его звать будем? — вопросы сыпались, как из рога изобилия, перекрывая друг друга.

Маркус встал, и на его лице наконец рассветала та самая, широкая, беззаботная улыбка, которую я видела так редко.

— Тише, тише, командир! — он положил руку на плечо сыну. — Мы ещё ничего не знаем точно. Нужно сделать проверку. А потом уже строить планы. Но… да. Если наши подозрения верны… то твои рисунки, кажется, были пророческими.

Демид сиял, как новогодняя ёлка. Весь его страх испарился, уступив место ликованию и гордости. Он уже видел себя в роли старшего брата, защитника, наставника.

А я стояла, глядя на них — на своего мужа и своего сына, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Страх ещё не ушёл. Было страшно за это возможное маленькое существо, за себя, за то, как всё изменится. Но этот страх уже не был одиноким. Он тонул в этом море радости, надежды и такой безумной, шумной, живой любви, которая наполняла наш дом. И, кажется, вскоре должна была наполниться ещё на одного человека.

Георгий, стоявший в отдалении и наблюдавший за сценой, кашлянул в кулак. На его обычно невозмутимом лице тоже играла улыбка.

— Поздравляю с… потенциальным пополнением, — сказал он с лёгким поклоном. — Если позволите, я подготовлю что-нибудь очень лёгкое для Марии. И… проинформирую фармацевта, чтобы доставили самые лучшие тесты. Несколько разных марок. На всякий случай.

Маркус кивнул, всё ещё не выпуская меня из поля зрения.

— Спасибо, Георгий. И… пока что это между нами. Пока не будем тревожить бабушку. Пусть сначала будет точный ответ.

— Разумеется, господин.

И пока Демид продолжал прыгать вокруг нас, строя планы на ближайшие девять месяцев, а Георгий удалялся на кухню, Маркус снова взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Ну что, леди Белова, — прошептал он. — Похоже, наша семья собирается стать немного больше. Готовы к новой авантюре?

Я посмотрела на его глаза, полные любви, надежды и той самой, стальной решимости, которая не боится ничего, и кивнула.

— С вами — готова на всё. Даже на девять месяцев без жаркого.

— Папа, а как вы его туда засунули??????

Маркус, который только что собирался что-то сказать замер с полуоткрытым ртом. На его лице промелькнула целая гамма эмоций: шок, смущение, попытка сохранить невозмутимость и, наконец, безудержное веселье, которое он попытался подавить, прикусив губу. Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Ну, мама, твой выход».

Я сама почувствовала, как жар заливает мои щёки. От неловкости, конечно. Но больше — от абсурдности ситуации. Вот так, среди прихожей, после сцены с тошнотой и слезами, обсуждать… ну, основы биологии с восьмилетним ребёнком.

— Э-э-э, Демид… — начала я, опускаясь перед ним на колени, чтобы быть на одном уровне. Моё лицо всё ещё пылало. — Видишь ли… его не «засовывают». Он… появляется. Сам. Когда мама и папа очень-очень любят друг друга. И… очень хотят, чтобы у них был ещё один малыш.

Демид нахмурил лоб, явно ожидая более технического объяснения.

— Но как? — не сдавался он. — Он же не через рот попадает? Или через пупок? Алиса говорила, что аист приносит, но я же не дурак, я знаю, что аисты — это птицы, они детей не носят.

Маркус, наконец справившись со смехом, тяжело вздохнул и присоединился к нам, присев рядом.

— Нет, сын, не через рот и не аист, — сказал он своим деловым, «кабинетным» тоном, что невероятно контрастировало с темой разговора. — Это… специальный процесс. Как посев семени. У папы есть маленькое семечко. А у мамы — специальная, уютная почва, где оно может расти. И когда эти двое встречаются в любви… семечко находит почву и начинает прорастать. Вот так и получается малыш.

Демид слушал, раскрыв рот. Его мозг явно переваривал эту информацию, отбрасывая сказки про аистов в пользу «научного» объяснения отца.

— Значит… это как наша клубника? — спросил он наконец, и в его глазах загорелся огонёк понимания. — Ты посадил семечко в мамин животик?

— В общих чертах… да, — Маркус кивнул, и уголки его губ снова задрожали. — Только это семечко не из пакетика, а… особенное. И почва — тоже особенная. И растёт не клубника, а… ну, братик или сестрёнка.

— Вау… — протянул Демид, явно впечатлённый. — Значит, ты садовник, пап. А мама — грядка. — Он сказал это с такой серьёзностью, что я не удержалась и фыркнула, прикрыв рот ладонью.

— Что-то вроде того, — согласился Маркус, уже не пытаясь скрыть улыбку. — Но это наш с мамой особый, самый главный сад. И пока что он только… может быть, засеян. Нужно проверить.

— Понял! — Демид выпрямился, приняв важный вид. — Значит, нужно хорошо поливать и ухаживать! Я помогу! Я уже опытный! — Он посмотрел на меня. — Мама, тебе сейчас нужно только бульон и яблоки? И много спать? Как клубнике, когда она только всходит?

От такой заботы и этой смешной, детской аналогии у меня на душе стало тепло и спокойно.

— Да, солнышко, что-то вроде того, — улыбнулась я. — Много отдыха, хорошая еда и… никакого стресса. Чтобы семечко хорошо прижилось.

— Тогда я буду следить, чтобы тебя никто не тревожил! — заявил он. — И Георгию скажу, чтобы готовил только «садоводческую» еду!

Он помчался на кухню, видимо, чтобы немедленно начать инструктировать Георгия о тонкостях ухода за «особой грядкой».

Мы с Маркусом остались стоять в прихожей. Он посмотрел на меня, и мы оба одновременно рассмеялись — тихо, счастливо, с облегчением.

— Ну что, главный садовник? — прошептала я, толкая его плечом. — Устроил тут ботанический ликбез.

— А что? Объяснение на его уровне, — парировал он, притягивая меня к себе. — Зато теперь он воспринимает это как естественный, прекрасный процесс. А не как что-то стыдное или пугающее. И готов помогать. Что, согласись, лучше, чем вопросы про аистов.

Я кивнула, прижимаясь к нему. Да, это было лучше. Страх и неловкость ушли, сменившись этой тёплой, немного смешной, но такой родной семейной историей про папу-садовника, маму-грядку и волшебное семечко, которое, возможно, уже начало прорастать. И как бы ни оказалось в итоге, эта новая, щемящая надежда уже стала частью нашего дома. Частью нашей странной, чудесной, самой лучшей на свете семьи.