— Понятно.

— Ещё один момент. Маркус Давидович просил передать: ваша безопасность — приоритет. Он настаивает на том, чтобы вы временно не возвращались в свою квартиру. И предлагает, если хотите, разместиться в одном из его гостевых домов под охраной. Это не давление, это предложение.

От этого предложения у меня перехватило дыхание. Переехать к нему? Пусть и в гостевой дом… Это было слишком.

— Я… я пока останусь у подруги. Там безопасно.

— Как знаете. — она сделала ещё одну пометку. — Тогда подпишите вот эти бумаги. И держите этот номер на быстром наборе. Если что-то случится — звоните сразу, 24/7.

Я подписала документы. Рука дрожала, но подпись вышла чёткой. Когда я выходила из кабинета, папка с моим делом уже лежала в стопке «срочных». Что-то необратимое было запущено. Было страшно. Но было и огромное облегчение.

Время близилось к трём. Пора было ехать к Маркусу. Мысли путались: то, что было вчера… Демид всё видел… Как теперь себя вести? Какие будут вопросы? А ещё у него сегодня была встреча с Алисой… Надо спросить, как всё прошло.

Я подъехала к дому, и ещё до того, как я успела заглушить мотор, навстречу мне, сломя голову, несся Демид.

— Маша! Маша! Скорее, скорее! Сейчас расскажу, пойдём скорее! — Он, не церемонясь, схватил меня за руку и потащил от машины к дому.

На крыльце, как обычно, стоял Маркус. Увидев, как его сын утаскивает меня, словно ценную добычу, он не стал вмешиваться, лишь застыл, наблюдая. И на его лице — о чудо! — появилась настоящая, живая улыбка. Не усмешка, не кривая гримаса, а широкая, открытая улыбка, от которой его строгое лицо сразу помолодело. Увидев мой растерянный взгляд, он лишь слегка пожал плечами, как бы говоря: «Что поделаешь, он такой».

— Пойдём, пойдём, потом слюной обменяетесь! — не унимался Демид, таща меня по коридору. — У меня такая новость!

Я, сгорая от стыда от его «слюны», позволила ему завести себя в учебный класс. Он захлопнул дверь и повернулся ко мне, сияя, как новогодняя ёлка.

— Ну, что за спешка, Демид Маркусович? — попыталась я взять себя в руки и говорить как учительница.

— Маша! Я… я… я поцеловал Алису! — выпалил он одним духом, и его глаза были полны такого торжества, будто он покорил Эверест.

Я открыла рот, потеряв дар речи. Так быстро⁈

— Демид… — осторожно начала я. — Ты не поспешил? Может, нужно было подождать, подружиться получше…

— Нет! А зачем тянуть-то? — он искренне не понимал. — Ну, в общем, я… коснулся губами губ. Вот так! — И он, скорчив серьёзную мину, вытянул губы трубочкой и стал медленно приближаться к воображаемому объекту, издавая причмокивающие звуки.

Я стояла, совершенно ошарашенная этой демонстрацией, не зная, смеяться мне или плакать. И в этот самый момент дверь тихо приоткрылась, и в класс вошёл Маркус. Он зашёл ровно в тот момент, когда его сын, с закрытыми глазами и вытянутыми в трубочку губами, изображал «как он это делал».

Картина была сюрреалистичной. Я стояла посреди комнаты, вся красная, как рак, а восьмилетний мальчик показывал передо мной пантомиму первого поцелуя.

Маркус замер на пороге. Его взгляд перешёл с Демида на меня, потом обратно на Демида. На его лице промелькнуло столько эмоций сразу: шок, попытка сохранить серьёзность, дикое, едва сдерживаемое веселье, и что-то очень мягкое, отеческое.

— Демид, — произнёс он наконец, и голос его дрогнул от смеха, который он пытался подавить. — Что… что это за… представление?

Демид открыл глаза, увидел отца и нисколько не смутился.

— Пап! Я Алису поцеловал! Показываю Маше, как это было! Она же спрашивала, как у меня дела!

Маркус перевёл взгляд на меня, и в его зелёных глазах читался немой вопрос: «И это твои педагогические методы?»

Я жестом показала, что я ни при чём, чувствуя, как готовлюсь от стыда.

— Я… я как раз собиралась объяснить, что, возможно, не стоит так торопиться, — слабо пролепетала я.

— Правильно, — тут же подхватил Маркус, подходя и кладя руку на плечо сыну. — Целоваться — это серьёзно, Демид. Особенно губами к губам. Обычно к этому готовятся. Дарят цветы, например. Читают стихи. А не… не набрасываются как пиранья.

Демид надулся.

— Я не как пиранья! Я был нежен! Как ты вчера с Машей! Только без языка!

В комнате повисла гробовая тишина. Маркус закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Кажется, он молился о землетрясении, чтобы провалиться сквозь пол. Я же просто хотела исчезнуть.

— Демид, — сказал Маркус с ледяным спокойствием, которое было страшнее крика. — Мы обсудим с тобой правила приличия и личные границы… позже. А сейчас ты идёшь к Георгию и помогаешь ему… ну, не знаю… поливать орхидеи. Немедленно.

Демид, почувствовав, что перешёл какую-то важную черту, смущённо потупился и выскользнул из комнаты.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Я не могла смотреть на Маркуса. Он первым нарушил тишину, тяжело вздохнув.

— Ну что ж… Мои поздравления. Похоже, ваш урок усвоен слишком хорошо.

— Это не я его учила! — выпалила я, наконец поднимая на него глаза. — Он сам!

— Верю, — он усмехнулся, и эта усмешка была уже не такой весёлой. — Кажется, пришло время для очень серьёзного разговора. Сначала с ним. А потом… с нами. Но, судя по всему, у нас теперь есть опытный консультант по вопросам поцелуев в лице моего восьмилетнего сына.

Он подошёл ближе, и несмотря на весь комизм ситуации, в его глазах снова загорелся тот самый, знакомый уже огонь.

— И, кстати, о вчерашнем… «обмене слюной». Твой профессиональный вердикт? Был ли он… достаточно нежен? Или мне стоит взять несколько уроков у Демида?

Я сглотнула, чувствуя, как смущение сменяется чем-то другим, тёплым и щекотливым внутри.

— Я думаю… — прошептала я. — Вы и так прекрасно справляетесь. Без посторонней помощи.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание продолжить именно там, где мы остановились. Но сначала предстояло пережить «очень серьёзный разговор» с юным Казановой. И, возможно, объяснить ему раз и навсегда, что такое личные границы и почему папины поцелуи с репетиторшей — не руководство к действию для второго класса.

Он притянул меня к себе решительным движением, и я тут же ответила на его поцелуй, забыв обо всём: о стыде, о Демиде, о прошлом. В этом поцелуе было всё — и вчерашняя незавершённость, и сегодняшняя нелепость, и просто дикая, накопившаяся потребность. Он прижал меня к себе так, что воздух вырвался из лёгких, и я почувствовала всю его силу, всю твёрдость его тела.

— Маркус, а урок Демиду… — попыталась я прошептать, отрываясь на секунду, но его губы снова накрыли мои, заглушая протест.

— Сегодня отменяется, — проговорил он прямо в мои губы, его голос был низким и хриплым. — Он и так слишком хорошо… стал учиться.

Его губы снова нашли мои, но теперь поцелуй стал ещё глубже, ещё требовательнее. Его рука забралась в мой высокий хвост, и я почувствовала, как он потянул за резинку. Она соскользнула, и вся моя копна густых, вьющихся русых волос рассыпалась по плечам и спине. Он тут же вцепился пальцами в пряди у затылка, мягко, но властно потянув голову назад, чтобы получить ещё больший доступ к моим губам. Я застонала от этого сочетания легкой боли и невероятного удовольствия, когда его вторая рука легла мне на ягодицу, крепко сжала и притянула меня ещё ближе, стремясь стереть и так уже несуществующее расстояние между нами.

Мы стояли, прижатые друг к другу в центре учебного класса, среди парт и учебников, и мир сузился до точки нашего соприкосновения. Но даже в этом тумане страсти где-то на задворках сознания шевелилась мысль: «Не здесь. Слишком рискованно. Могут войти».

И, кажется, он поймал эту мысль по моему напряжению. Он оторвался, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Его глаза, тёмные и голодные, смотрели на меня, на мои распущенные волосы, на запыхавшееся лицо.

— Не здесь, — прошептал он. Его рука всё ещё сжимала мои волосы, а другая не отпускала бедро. — Это место… для других уроков.