— Маркус… — прошептала я, задыхаясь, когда его губы нашли чувствительное место у ключицы. — Демид…

Его имя, произнесённое мной, сработало как ледяной душ. Маркус замер на мгновение, его тело напряглось. Он медленно оторвал голову от моей шеи, его глаза в полумраке метали молнии. В них бушевала страсть, но теперь в неё вплелась и тень суровой реальности.

— Спит, — хрипло выдохнул он, но его руки ослабили хватку, не отпуская совсем. Он прислушался. Из-за спины доносилось ровное, безмятежное сопение. — Но ты права. Не здесь. Не сейчас.

Он отступил на шаг, давая мне пространство, чтобы отдышаться. Воздух между нами всё ещё дрожал от только что отпущенного напряжения. Он провёл рукой по своему лицу, и этот жест выдавал его собственную борьбу с собой.

— Извини, — сказал он, и в его голосе не было сожаления, только констатация факта и сдержанная ярость на обстоятельства. — Я… потерял голову.

Я стояла, прислонившись к дереву, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Моё тело горело там, где он касался, а разум кричал о нарушении всех возможных границ. Но в его последних словах и действиях была та самая, пугающая ответственность, которая отличала его от любого другого мужчины в моей жизни. Он мог потерять голову, но не терял окончательно контроль.

— Я тоже, — тихо призналась я, опуская глаза.

Он шагнул вперёд, но не чтобы снова притянуть меня, а чтобы поправить сползшую с моего плеча его же кофту. Его прикосновение теперь было другим — бережным, почти заботливым.

— Георгий отвезёт тебя, — сказал он, и это уже был не вопрос, а решение. — А завтра… Завтра мы продолжим этот разговор. В другом месте. Без зрителей.

Он посмотрел на спящего Демида, потом снова на меня. В его взгляде было обещание. Горячее, недвусмысленное и теперь уже осознанное.

— Иди. Пока я ещё могу тебя отпустить.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, шатаясь, направилась к дому, чувствуя на своей спине его тяжелый, полный желания взгляд. Вечер закончился. Но что-то только начиналось. И на этот раз оба мы это прекрасно понимали.

Я села в машину, завела её дрожащими руками и поехала к Ане. Мысли неслись вихрем, перемешивая ощущения от его прикосновений, запах его кожи, вкус его поцелуя с ледяным ужасом от того, что всё это значит. Я едва помнила дорогу, действуя на автопилоте.

Я вышла у её дома в тихом, но не самом безопасном в это время суток дворе, всё ещё пытаясь прийти в себя. И тут, из-за угла подъезда, послышался хриплый, пьяный голос:

— Вот ты и попалась, шлюха.

Я ахнула, резко оборачиваясь. В паре метров от меня, шатаясь, стоял Костя. В одной руке у него болталась почти пустая бутылка водки, лицо было опухшим, синяк под глазом казался ещё более зловещим в тусклом свете фонаря. От него разило перегаром и безумием.

— Костя, не приближайся! — крикнула я, отступая к машине.

— А то что? — он хрипло засмеялся, сделав неуверенный шаг вперёд. — А то дальше продолжишь работать с адвокатом? О-о-о, страшно!

— Костя, уходи!

— Ты гнилая мразь, Маша! — его голос сорвался на визг. — А я… я любил тебя! А ты… вот, значит, какая. Решила жизнь мне разрушить, карьеру!

— Это ты сам всё разрушил! Своими руками! — выкрикнула я, судорожно роясь в сумке. Где же этот чёртов баллончик?

— А раз уж ты такая шлюха… — он сделал ещё шаг, и его глаза блестели грязным, похотливым огнём. — Может, напоследок трахнемся, а? Как в старые времена. Я же тебя знаю, ты любила…

— Не смей! Не подходи! — я наконец нащупала холодный цилиндр и выдернула его, выставив перед собой дрожащей рукой.

— О-о-о! — он притормозил, издевательски прищурившись. — Да ты типа строишь крутую? Цену себе набиваешь? Уже на члене этого богатенького прыгала? Небось понравились его деньги, да? Он тебя хорошенько оплатил за сегодняшний вечер?

Его слова, грязные и похабные, ударили по мне сильнее, чем кулак. От них стало физически тошно.

— Не смей такие вещи говорить! — закричала я, и голос мой дрогнул от ярости и отчаяния. — Костя, я тебя предупреждаю в последний раз! Уходи!

Но он уже не слушал. Пьяная злоба и жажда мести перевесили осторожность. Он с пьяным рёвом бросился вперёд, выставив вперёд руку, чтобы выбить баллончик.

Я нажала на кнопку. Резкая, едкая струя ударила ему прямо в лицо.

Он вскрикнул, захлебнувшись, отпрянул, упал на колени, зажимая глаза и кашляя.

— А-а-а! Сука! Глаза! Ты мне глаза…!

В этот момент дверь подъезда с грохотом распахнулась, и на улицу выскочила Аня с тяжёлой дубинкой-фонариком в руке.

— А ну, сволочь, быстро свалил, пока я тебе не переломала всё, что торчит! — её голос гремел так, что, казалось, задрожали стёкла. Она встала между мной и корчащимся на асфальте Костей, готовая к бою.

Костя, рыча и плача от боли, попытался подняться, но Аня сделала предупредительный выпад. Он, матерясь и спотыкаясь, пополз прочь, скрывшись в темноте.

Я стояла, всё ещё сжимая в руке баллончик, вся трясясь. Аня обернулась, обняла меня одной рукой, не выпуская дубинки.

— Всё, Маш. Всё. Ты молодец. Всё правильно сделала. Теперь это уже точно нападение с попыткой… чего угодно. Завтра же всё адвокату. И в полицию. Всё, хватит.

Она повела меня в подъезд, а я, оглядываясь на тёмный двор, понимала, что сегодняшний вечер поставил жирную точку не только в моих отношениях с Костей, но и в моей старой жизни. И теперь у меня не было выбора. Только путь вперёд.

Аня завела меня в квартиру, крепко держа за плечо. Дверь захлопнулась, отсекая тот жуткий, пьяный кошмар снаружи. И только тут, в безопасности её уютных стен, я позволила себе рассыпаться. Слёзы текли из глаз беззвучно, но обильно, смывая остатки адреналина и оставляя после себя пустоту и дрожь. Было страшно. Не абстрактно, а физически, до тошноты.

— Маша, всё, не переживай! — Аня усадила меня на диван, присела рядом и обняла так крепко, что кости затрещали. — Мы этого ублюдка упечём. В тюрьму. Ну, или на крайняк в психушку — у него явно крыша поехала. Больше он к тебе не подберётся, я обещаю. У нас теперь есть адвокат-терминатор с Рублёвки и этот инцидент. Это уже не просто оскорбления, это нападение. Всё, точка.

Её слова, жёсткие и уверенные, как всегда, действовали лучше любого успокоительного. Я кивнула, утирая лицо рукавом, и попыталась взять себя в руки.

— Так… — Аня отодвинулась, чтобы посмотреть мне в лицо, её взгляд стал изучающим, но уже без тревоги. — Как там математика?

Вопрос был настолько бытовым, настолько оторванным от только что пережитого ада, что я невольно фыркнула сквозь слёзы.

— Хорошо… — пробормотала я. — Очень хорошо. Он всё понял, решил все задачи.

— Ага… — Аня прищурилась. — И чего это ты сегодня так поздно? Уроки давно закончились. И ты выглядишь… взъерошенной. Но не в плохом смысле. Скажем так, не только от пережитого ужаса.

Я опустила глаза, снова чувствуя прилив жара к щекам. Контраст был оглушительным: минуту назад — пьяная агрессия и страх, а сейчас — воспоминание о его губах на моей шее, о его руках…

— Меня… пригласили на праздник. На шашлык. В саду. После уроков.

Аня замерла, а потом её лицо расплылось в медленной, понимающей улыбке.

— О-о-о-о… — протянула она мечтательно. — Первый шаг. Ну, наконец-то! Ну, и? Было шампанское? Икра? Золотые вилки?

— Нет, — я покачала головой, и сама улыбка пробилась сквозь слёзы. — Был домашний лимонад, курица на мангале, яблоня… и Демид, который запускал змея.

— А отец? — Аня подняла бровь, и в её глазах загорелся азартный огонёк.

Я сглотнула, глядя в пол.

— И мы… поцеловались.

В комнате повисла тишина. Потом Аня тихо свистнула.

— Вау. Прямо там? При сыне?

— Не совсем при… то есть да, сначала он увидел, а потом уснул, а потом… — я запнулась, чувствуя, как снова краснею. — В общем, да.

— Боги, — Аня покачала головой, но её улыбка стала только шире. — Ну что ж… Поздравляю с первым шагом в мир больших денег, большой страсти и, судя по сегодняшнему вечеру, больших проблем. Но знаешь что? — Она снова обняла меня. — Оно того стоит. По сравнению с тем говном, из которого ты только что вылезла, это — небеса. Даже с их грозовыми тучами. Главное — ты не одна. Ни там, ни здесь.