— Идём, — сказал он, вставая и протягивая мне руку, чтобы помочь подняться. Это был уже не жест собственника, а жест кавалера. — Нас ждёт курица. И, кажется, нам есть что обсудить. Позже.

Я взяла его руку, чувствуя, как моя дрожь понемногу стихает, сменяясь странной, щемящей решимостью. Да, нам определённо было что обсудить.

Георгий, ставя на стол блюдо с золотистой, аппетитно пахнущей курицей, на мгновение поднял взгляд. Он скользнул по Маркусу, который только что отпустил мою руку, по моему, вероятно, всё ещё смущённому лицу, и остановился на том небольшом, но ощутимом расстоянии, которое теперь снова стало между нами. И в его обычно бесстрастных, профессиональных глазах я увидела нечто совершенно новое.

Это было не просто нейтральное наблюдение. В его взгляде промелькнула быстро, как вспышка, целая гамма чувств: одобрение (да, именно, словно он видел что-то долгожданное), радость (глухая, сдержанная, но искренняя) и даже что-то вроде облегчения. Как будто тяжёлый, затянувшийся спектакль наконец сдвинулся с мёртвой точки, и все участники вздохнули свободнее.

Он тут же опустил глаза, приняв свой обычный вид невозмутимого мажордома, и отступил на почтительную дистанцию.

— Приятного аппетита, — произнёс он своим ровным голосом, но теперь в его интонации, казалось, звучал оттенок чего-то более тёплого.

Этот мимолётный взгляд сказал мне больше, чем любые слова. Георгий, этот каменный столп дома, хранитель его порядков и тайн, одобрял. Он радовался за своего господина. И, возможно, за меня. Значит, всё, что происходило, не было спонтанным безумием одного вечера. Значит, это было что-то… заметное, ожидаемое кем-то ещё в этом замкнутом мире.

Маркус, похоже, тоже уловил этот беззвучный обмен. Он ничего не сказал, лишь слегка кивнул в сторону Георгия, едва заметным жестом, больше похожим на благодарность, чем на приказ. Между ними существовало какое-то глубокое, годами выстроенное взаимопонимание, которое сейчас работало в мою пользу.

— Спасибо, Георгий, — сказал Маркус, и его голос звучал спокойно и естественно, как будто ничего экстраординарного не случилось. — Иди присоединяйся. Праздник же.

— Спасибо, господин, — кивнул Георгий и, отойдя к краю стола, всё же остался стоять, соблюдая дистанцию, но уже не как слуга на дежурстве, а как старый друг семьи, наблюдающий за общим благополучием.

Я села за стол, и странное спокойствие начало понемногу возвращаться ко мне. Да, мир перевернулся. Да, я только что целовалась со своим работодателем и кредитором на глазах у его сына. Но вокруг не было осуждения. Была яблоня, вкусная еда, смех Демида и молчаливая поддержка человека, который, возможно, знал Маркуса Давидовича лучше всех.

Время летело незаметно. Демид, набегавшись и наевшись, свалился на большой плетёный диванчик под яблоней и, убаюканный шепотом листьев и усталостью, уснул почти мгновенно. На часах было около девяти вечера. Сумерки мягко окутали сад, и только тлеющие угли в мангале отбрасывали тёплое, колеблющееся зарево.

Я стояла, закутавшись в собственные мысли, и смотрела на догорающие угли, пытаясь осмыслить этот невероятный день. Внезапно на мои плечи легла тяжесть — тёплая, мягкая мужская кофта, пахнущая дымом и его парфюмом. Я ахнула от неожиданности, но не обернулась. Я знала, кто это.

— Мария, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и тихо. — Детское время закончилось. Пришло время обсудить.

Он не стал ждать ответа. Мягко, но неумолимо он развернул меня к себе. Его руки легли на мои бока, и он притянул меня ближе, пока я не почувствовала всю длину его тела, тёплую и твёрдую через тонкую ткань моей блузки и его кофты. От этого внезапного, интимного контакта я вся покраснела, чувствуя, как жар разливается от щёк по всему телу.

Я подняла на него глаза. В свете угасающих углей его лицо казалось вырезанным из тени и золота. Зелёные глаза горели тёмным, серьёзным огнём. В них не было ни намёка на игру или снисхождение.

— Обсудить… что? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло.

— Всё, — ответил он просто. — Сегодняшнее. Будущее. Того человека у твоего подъезда. Нашу… ситуацию.

Он говорил о «нашей ситуации» так, будто мы уже были чем-то целым, единым фронтом. И в этом было что-то пугающе притягательное.

— Я… не знаю, с чего начать, — призналась я, чувствуя, как его большие пальцы медленно водят по моим бокам сквозь ткань.

— Начни с самого сложного, — предложил он, и его губы тронули уголок моего рта, лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Спроси, что это было.

Я сглотнула.

— Что это… было? Тот поцелуй.

— Это было начало, — ответил он без колебаний, отводя голову, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Начало чего-то, что не должно было начаться. Но началось. И я не собираюсь это игнорировать. И ты — тоже.

Это не был вопрос. Это был вызов. И утверждение.

— А что насчёт… всего остального? Долг, работа… — я замолчала, теряясь под его пристальным взглядом.

— Всё остальное — детали, — отрезал он. — Долг аннулируется. Твоя работа… изменится. Но об этом позже. Сейчас важнее другое. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы это началось?

Он задал прямой вопрос. Самый страшный. Он не позволял прятаться за условностями, должностями или страхами. Он требовал честности здесь и сейчас, в полумраке сада, под свисающими ветвями яблони, пока его сын спит в десяти шагах.

Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. И, к своему удивлению, в этой тишине, под его ждущим взглядом, я нашла ответ. Не рациональный, не безопасный. Но правдивый.

— Да, — прошептала я так тихо, что едва услышала сама. — Хочу.

Это одно слово, казалось, разрядило напряжение, накопившееся между нами. Его лицо смягчилось, а в глазах вспыхнуло нечто торжествующее и в то же время невероятно нежное.

— Тогда обсуждение окончено, — сказал он и снова поцеловал меня. Уже не как в порыве, а медленно, властно, с намерением оставить свой след, своё право. И на этот раз я не замерла. Я ответила.

Его руки, крепкие и властные, притянули меня к себе ближе, что я ахнула, потеряв равновесие и уткнувшись лицом в его грудь. В темноте сада его глаза, казалось, светились собственным, хищным зелёным огнём, отражая последние искры от углей. Воздух между нами сгустился, стал густым и сладким. Мы стояли, тяжело дыша, и каждый мой вдох был наполнен его запахом.

— Маркус… — прошептала я, и это имя на моих губах звучало уже не как обращение к хозяину или кредитору, а как заклинание, как признание.

Он не дал мне договорить. Он снова впился в мои губы поцелуем, но на этот раз в нём не было ни вопроса, ни нежности. Его руки сжали меня сильнее, прижимая так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждую линию. От этой близости, от этой подавляющей, всепоглощающей мужской силы у меня вырвался тихий, непроизвольный стон — звук чистой, животной реакции, которая уже не подчинялась рассудку.

И тут же я смутилась, покраснев до корней волос. Этот звук выдал всё, что я пыталась скрыть даже от себя. Он услышал. И это, кажется, только подстегнуло его.

Он оторвался на сантиметр, его дыхание было горячим и неровным.

— Еще, — приказал он хрипло, и его губы скользнули по моей щеке к уху. — Не прячь это. Я хочу слышать.

Его слова, прозвучавшие прямо в ухо, заставили меня содрогнуться. Он не просто принимал мою реакцию — он требовал её. И в этом требовании было что-то освобождающее. Я снова застонала, на этот раз тише, но уже не пытаясь сдержаться, когда его руки заскользили по моей спине, прижимая ещё ближе, а его поцелуи стали ещё глубже, ещё голоднее.

Он целовал мою шею, его губы оставляли влажные, горячие следы на коже, а дыхание обжигало. Я запустила пальцы в его густые, чёрные волосы, сжимая их, теряя опору в водовороте новых, оглушительных ощущений. Мир сузился до прикосновений, до запаха, до звука его тяжёлого дыхания.

Он прижал меня к стволу старой яблони, и я ахнула, почувствовав твёрдую кору сквозь тонкую ткань блузки и тепло его тела спереди. Контраст был пьянящим. Его руки скользнули ниже, обхватив мои бёдра, поднимая меня чуть выше, чтобы наши тела совпали идеально. В этом движении было столько животной, первобытной силы, что у меня перехватило дыхание.