Я сглотнула, не в силах пошевелиться, отвести взгляд. Он медленно, не торопясь, приблизился. Я почувствовала тепло его тела, запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом дорогого мыла и дыма. И потом… потом его губы коснулись моих.

Это был не грубый, не властный поцелуй. Он был мягким, почти вопросительным, но в нём чувствовалась такая внутренняя сила и уверенность, что у меня перехватило дыхание. Я замерла, ошеломлённая, не веря в происходящее. Мир сузился до точки соприкосновения наших губ, до биения собственного сердца, заглушающего всё остальное.

И тут раздался звонкий, полный детского презрения возглас:

— О-о-о-о! Обмен слюнями! — закричал Демид, показывая пальцем. — Фу-у-у-у! Какая гадость!

Я вздрогнула и порозовела до корней волос, пытаясь отстраниться. Но руки Маркуса, которые я даже не заметила, когда они обхватили мою талию, мягко, но неумолимо притянули меня ближе, прижав к себе. Он не отпустил. Напротив. Его второй поцелуй был уже совсем другим. Он не спрашивал разрешения. Он его брал. Глубокий, властный, полный скрытого до этого момента голода и утверждения. Я ахнула в его губы, и мир окончательно поплыл. В ушах звенело — от собственного шока, от смеха Демида где-то на заднем плане, от гула крови.

Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его дыхание было чуть учащённым. Он смотрел на меня, и в его глазах теперь бушевала целая буря: удовлетворение, вызов, что-то тёмное и непонятное.

— Па-а-а-ап! Прекрати! — донёсся голос Демида. — Маша же вся красная!

Маркус медленно, намеренно неспеша, разжал руки, позволив мне отодвинуться. Но его взгляд по-прежнему держал меня в плену.

— Извини, сын, — сказал он, не отводя от меня глаз, и в его голосе звучала лёгкая, хриплая усмешка. — Взрослые иногда тоже… играют.

Я не знала, куда деться. Щёки горели, губы пульсировали. Я не могла вымолвить ни слова. Это было неправильно. Безумно. Опасно. Но в тот момент, в гуле крови и под его всевидящим взглядом, я не могла вспомнить ни одной причины, почему это было неправильно. Кроме одной: маленький мальчик с воздушным змеем, который только что стал свидетелем того, как его отец целует его репетиторшу. И как эта репетиторша… ответила на поцелуй.

— Значит, я тоже так с Алисой могу? — раздался заинтересованный, полный практического любопытства голос Демида. Он подбежал ближе, держа верёвку от змея, и смотрел на нас с Маркусом попеременно. — Пап, а этому учат? Кто меня научит? В школе такого нет!

Я сидела, вся красная, как варёный рак, и, кажется, навсегда потеряла дар речи. Мысль о том, чтобы объяснять восьмилетнему мальчику разницу между дружеским жестом и… тем, что только что произошло, повергла меня в ступор.

Маркус, который секунду назад выглядел уверенным и даже немного торжествующим, опешил. Это было редкое зрелище. Его обычно бесстрастное лицо выразило целую гамму эмоций: растерянность, лёгкий ужас, попытку сохранить серьёзность и проступающую где-то в глубине глаз искорку дикого, неконтролируемого веселья. Он откашлялся.

— Э-э-э, Демид, — начал он, выбирая слова с необычной для него осторожностью. — Это… это не совсем то, что делают в твоём возрасте. И этому… не учат. По крайней мере, не в школе. Это приходит… позже. Когда ты будешь намного старше.

— Но как же я узнаю, как правильно? — настаивал Демид, с философским видом надув губы. — Вдруг я сделаю что-то не так, и она рассмеётся? Ты же сам говорил, что нужно быть готовым ко всему и учиться.

Я не выдержала и фыркнула, прикрыв лицо руками. От смеха, от смущения, от абсурдности всей ситуации. Маркус бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось «спасибо, очень помогло», но в уголках его губ тоже задрожала сдерживаемая улыбка.

— Тебе не нужно этому учиться специально, — сказал Маркус твёрже, взяв себя в руки. — Когда придёт время — ты просто… поймёшь. А пока тебе нужно просто быть с ней добрым другом и помогать с русским. Всё остальное… подождёт. Лет десять, не меньше.

— Десять лет⁈ — Демид был разочарован. — Это же целая вечность!

— Именно, — парировал Маркус, и в его голосе наконец вернулась привычная властность. — А сейчас иди, запускай змея, пока ветер хороший. И не думай об… обмене слюнями. Это взрослые глупости.

Демид, недовольно хмыкнув, всё же побежал обратно на газон, бормоча что-то про «несправедливость».

В наступившей тишине под яблоней напряжение изменило свой характер. Оно уже не было чисто сексуальным. Оно стало смешным, неловким и по-человечески тёплым.

Маркус повернулся ко мне. На его лице всё ещё играла тень улыбки.

— Прости, — сказал он тихо. — Не планировал… такого развития событий. И уж тем более — лекции о физиологии для восьмилетнего.

— Да ладно, — выдохнула я, наконец опустив руки. Лицо всё ещё горело. — Зато… познавательно. Для всех.

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова появилось то тёмное, заинтересованное выражение, но теперь оно было приправлено новой, соучастнической нотой.

— Надеюсь, это не испортило… праздник, — сказал он, и в его голосе прозвучал намёк на ту самую неуверенность, которую я заметила у него впервые.

— Нет, — честно ответила я, глядя ему в глаза. — Не испортило. Просто… добавило красок.

Он кивнул, и больше мы об этом не говорили. Но что-то между нами сдвинулось. Окончательно и бесповоротно. И, что удивительно, эта нелепая сцена с Демидом не разрушила момента, а, кажется, сделала его ещё более реальным и… общим. Теперь у нас был ещё один общий секрет. И общая ответственность — как-то, когда-нибудь, объяснить его сыну разницу между детской дружбой и взрослыми чувствами.

Его рука, широкая и тёплая, легла мне на талию, не спрашивая разрешения, но и не грубо — скорее, как продолжение того поцелуя, как естественное утверждение его права быть близко. От неожиданности и от прикосновения я ахнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Он почувствовал это. Его пальцы слегка сжали мой бок, и он наклонился ко мне, его голос прозвучал тихо, прямо у уха:

— Дрожишь. Замерзла?

Его дыхание обожгло кожу. Вопрос был формальным, предлогом. Мы оба знали, что дело не в майском вечере.

— Нет… — прошептала я, чувствуя, как голос предательски срывается. — Просто… — Я безнадёжно пыталась собрать рассыпающиеся мысли в хоть какое-то связное предложение, но мозг отказывался работать. Всё внимание было сосредоточено на точке под его ладонью, где тонкая ткань блузки почти не ощущалась, и на его взгляде, который, казалось, видел все мои спутанные, противоречивые чувства: панику, возбуждение, стыд, дикое любопытство.

Он не торопился. Он давал мне время, но его рука не убиралась. Он изучал моё лицо — распахнутые глаза, приоткрытые губы, румянец, заливающий щёки и шею.

— Просто… непривычно? — сам предложил он слово, и в его голосе звучала мягкая, почти ласковая усмешка.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше. Непривычно. Это было как землетрясение в тщательно выстроенном мире, где он был ледяным боссом, а я — должником. Теперь все эти роли трещали по швам.

— Мне тоже, — неожиданно признался он так тихо, что я едва расслышала. И в этом признании было что-то разбивающее его образ до основания. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону Демида, который снова увлёкся змеем, потом вернул его ко мне. — Но это не значит, что это неправильно.

Он не спрашивал, согласна ли я. Он констатировал. Но в этой констатации не было прежней властности. Была… надежда? Или просто решение, принятое за нас обоих.

Я снова попыталась заставить себя говорить, чтобы вернуть хоть какую-то видимость контроля.

— Демид… — выдохнула я.

— Демид увидел, что его отец — живой человек, — парировал Маркус, и его пальцы слегка провели по моей талии. — Возможно, это даже полезно. В меру, конечно.

В этот момент раздался голос Георгия, вышедшего на террасу с подносом:

— Молодой господин, курица готова! Мисс Мария, господин, прошу к столу!

Маркус медленно, будто нехотя, убрал руку. Но тепло от его ладони оставалось на коже, как клеймо.