Он открыл крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Не огромный, кричащий бриллиант, а изящное, но безупречное кольцо с крупным, чистым камнем, окружённым более мелкими. Оно сверкало в свете люстры, но меркло по сравнению с блеском в его глазах.

— Мария… — сказал он уже совсем тихо, но так, что каждое слово отпечатывалось в сознании. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ни капли сомнения или игры. Была только абсолютная серьёзность и… что-то похожее на страх. На страх отказа. — Примешь ли ты это кольцо? И… меня?

Время снова потекло. Воздух вернулся в лёгкие. Из груди вырвался сдавленный звук, смесь смеха и рыдания.

— Боже… — прошептала я, и слёзы уже текли по щекам сами собой. — Да… Да, Маркус. Да, я приму. И кольцо, и тебя. Навсегда.

Он выдохнул так, будто сбросил с плеч гору. Лёгкая, почти мальчишеская улыбка тронула его губы. Он вынул кольцо из коробки, взял мою дрожащую руку и медленно, торжественно надел кольцо на мой безымянный палец. Оно село идеально.

— Тогда договорились, — сказал он просто, но в этих словах был вес целой вселенной. Он притянул меня к себе и поцеловал. Не страстно, как раньше в спальне, а нежно, благоговейно, как бы запечатывая только что данный обет.

И в этот самый момент с кухни выскочил Демид, таща за руку слегка озадаченного Георгия.

— Пап, Маша, Георгий говорит, что… — он замолк, увидев нас. Его взгляд упал на мою руку, на блестящее кольцо, на наши лица. Его глаза стали огромными. — Ой… — произнёс он. А потом, поняв всё без слов, закричал: — УРА-А-А-А-А! НАКОНЕЦ-ТО! Значит, братик теперь точно будет⁈

Георгий, увидев кольцо, выпрямился, и на его лице впервые за долгое время расцвела настоящая, широкая, безоговорочно счастливая улыбка.

— Поздравляю, господин. Поздравляю, Мария. — Он почтительно склонил голову.

А я стояла, прижавшись к груди своего теперь уже официального будущего мужа, смотрела на блеск на своём пальце и думала, что жизнь — самая непредсказуемая и самая прекрасная вещь на свете. Она может бросить тебя в ад, а потом, когда ты уже почти отчаялся, подарить такое счастье, рядом с которым даже самый волшебный «Турнир трёх волшебников» кажется просто детской забавой.

— Я выбросил твои таблетки, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли сожаления, только твёрдая, тихая решимость. — Можешь меня прибить за это.

Воздух вырвался из моих лёгких. Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. В его зелёных гладах не было вызова. Было что-то другое. Беспокойство, да. Но и надежда. Та самая, смелая, почти безумная надежда, которая толкает на отчаянные поступки.

— Ты… что? — выдохнула я, не веря. Моя рука с новым кольцом инстинктивно потянулась к животу. — Когда? Как?

— Сегодня. Когда ты играла с Демидом, — он ответил так же тихо, его пальцы слегка сжали мою талию. — Я нашёл их в твоём ящике. И понял… что не хочу больше никаких преград. Никаких «на всякий случай». Если это случится… пусть случится. Я готов. — Он сделал паузу, его взгляд стал ещё серьёзнее. — Если, конечно, ты… ты готова. Если нет… я найду их, вытащу из мусора и принесу обратно. Но сначала… я должен был спросить. Вернее… сначала я должен был дать тебе это. — Он кивнул на кольцо на моём пальце. — А потом… уже спрашивать о самом главном.

Я стояла, оглушённая. Гнев? Да, тень его промелькнула — за самоуправство, за нарушение границ. Но она тут же растворилась в водовороте других чувств. В облегчении. Ведь я сама боялась этого решения, этого «надо». В страхе — потому что это было огромно и ответственно. И в диком, трепетном, щемящем предвкушении. В том самом, о котором мечтал Демид, рисуя пунктирного братика.

— Ты ненормальный, — прошептала я, но в голосе не было гнева. — А если я… не готова? Если я испугаюсь?

— Тогда мы подождём, — сказал он без колебаний. — Столько, сколько понадобится. Год. Два. У нас есть время… Но… я должен был дать нам этот шанс. Убрать последнюю искусственную стену. А дальше… как решит природа. И… ты.

Я посмотрела на Демида, который сейчас что-то с жаром объяснял Георгию, размахивая руками, явно строя планы на будущее с «братиком и собаками». Посмотрела на Георгия, чьё лицо светилось тихим, глубоким удовлетворением. И наконец — на него. На моего Маркуса. Который только что вручил мне не просто кольцо, а ключ от нашего общего, самого смелого будущего. И который был готов принять любой мой ответ.

Я прижала ладонь с кольцом к его груди, чувствуя под пальцами твёрдый ритм его сердца.

— Я не буду тебя прибивать, — сказала я тихо, поднимая на него глаза. — Потому что… я, кажется, тоже готова. Не знать, что будет. Просто… довериться. Тебе. И судьбе. И посмотреть, что из этого выйдет.

Его лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что я впервые увидела в нём того мальчика, каким он, наверное, был когда-то. Он снова обнял меня, крепко-крепко, и его губы прижались к моему виску.

— Тогда… добро пожаловать в нашу самую большую авантюру, будущая мисс Белова, — прошептал он. — Без планов. Без таблеток. Только мы, надежда и… много-много терпения. На всё, что будет дальше.

Демид подскочил, но его объятие было не таким безудержным, как обычно. Он был напряжён, как струна. Его маленькое тело дрожало, а взгляд беспокойно метался от моего лица к лицу отца, будто он ждал одобрения или, наоборот, опасался гнева.

Я тут же присела на корточки перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Демид, что такое? — спросила я тихо, беря его холодные ручки в свои. — Говори, солнышко. Что-то случилось?

Он смущённо опустил взгляд, ковыряя носком тапка ковёр. Потом, набравшись смелости, поднял на меня свои огромные, полные надежды и страха глаза.

— Маша… — он начал и замолчал, сглотнув. — А я… я могу тебя звать… мамой?

Воздух в комнате, казалось, замер. Даже Георгий на мгновение перестал дышать. Я почувствовала, как Маркус застыл у меня за спиной. Его молчание было красноречивее любых слов. Это был вопрос, которого, вероятно ждал и Маркус, и Георгий… И, наверное я. Я видела, как Демид привязался, видела, что привязанность выходит за рамки просто дружбы… И вот он прозвучал. Из уст самого главного участника этой истории.

У меня перехватило горло. Слёзы навернулись на глаза мгновенно, но я не дала им скатиться. Вместо этого я распахнула объятия шире.

— Демид… да, — выдохнула я, и голос мой дрогнул от переполнявших чувств. — Конечно, да. Если ты хочешь. Я буду счастлива.

Я прижала его напряжённое, худенькое тельце к себе так крепко, как только могла, не причиняя боли. Он на секунду замер, а потом его тело обмякло, и он буквально вплавился в меня, уткнувшись лицом мне в шею. Я почувствовала, как его плечи начали мелко-мелко трястись — он плакал. Тихо, беззвучно, по-взрослому.

— Боже, мой мальчик… — прошептала я себе под нос, гладя его по спине и целуя его в макушку. В его вопросе не было детской восторженности. Было серьёзное, выстраданное решение. Признание. Приглашение в самое сокровенное пространство его жизни — в звание «мама». То, чего у него никогда не было по-настоящему.

Я посмотрела через его голову на Маркуса. Он стоял, опустив глаза, и я видела, как сильно дрожит его сжатая в кулак рука. Когда он поднял взгляд, в его глазах я увидела такую смесь боли (за все те годы, когда его сын не мог произнести это слово), гордости и безграничной благодарности ко мне, что мне снова захотелось плакать.

— Мама… — наконец выдохнул Демид, пробуя слово на вкус, прямо у меня в шею. Оно прозвучало тихо, неуверенно, но так чисто и по-настоящему, что сердце сжалось.

— Да, сынок, я здесь, — ответила я, целуя его в висок. — Всегда.

И в этот момент, держа в объятиях этого сложного, ранимого, ставшего теперь моим сына мальчика, чувствуя взгляд моего будущего мужа, я поняла окончательно. Это была не просто помолвка. Это было усыновление. В обе стороны. Они приняли меня в свою семью, а я — их в своё сердце. И все формальности, все кольца в мире не стоили этого одного, тихого, выстраданного слова — «мама», сказанного мне ребёнком, который научил меня любить по-особенному.