— Молчи, дрянь! — он замахнулся, и я инстинктивно вжалась в сиденье, но удар пришёлся не по мне, а по торпеде. Пластмасса треснула с глухим звуком. — Заводи, я сказал! Или начну прямо здесь!

Дрожащей рукой я вставила ключ в замок зажигания. Двигатель завёлся с первого раза, слишком громко урча в звенящей тишине салона.

— Куда… куда ехать? — спросила я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются и текут по щекам, смешиваясь с потом.

— Выворачивай. На выезд из города. В сторону области. Поехали.

Я тронулась, и мой старый «Солярис», машина моей свободы, моего прошлого, превратился в камеру на колёсах. В зеркале заднего вида я видела, как корпус университета, моя недавняя победа, моё будущее, медленно уменьшается, скрываясь за поворотом. А впереди была только пустая дорога и холодное лезвие у моего бока и тихое, безумное бормотание рядом: «Всё разрушила… всё… поплатишься… поплатишься…». Я сжимала руль так, что пальцы немели, и мысль билась, как птица в клетке: «Маркус… Демид… Они ждут. Они ждут домой. А я… я, кажется, только что потеряла всё».

Я сглотнула. Слюна была липкой и горькой. Стекло лобовое плыло перед глазами от слёз, но я боялась моргнуть.

— Что, натрахалась с богатеньким? — его голос был сиплым, полным гадского любопытства. — Хорошо кормит? Дорогими шмотками завалил? Ну ничего, скоро он на тебя смотреть не захочет.

Я молчала, уставившись в дорогу. Каждая кочка отзывалась в висках тупой болью. Левая рука на руле дрожала.

— Какого же будет его лицо… — Костя протяжно выдохнул, и в его тоне послышалось болезненное сладострастие. — Когда я трахну тебя. Прямо перед ним.

— Нет… Костя, — прошептала я, и это было даже не возражение, а стон ужаса.

— О, да, — он прошипел, и холодное лезвие коснулось моего горла, чуть ниже уха. Я вздрогнула, машина вильнула. — Заставлю сосать. С ножом у горла. А он будет смотреть. Или… или я просто перережу тебе глотку, пока он смотрит. Интересно, что выберет твой богач? Попробует геройствовать?

Я сглотнула снова, чувствуя, как лезвие скользит по коже. Мы ехали по пустынному шоссе. Москва осталась позади, как кошмарный сон, который сменился другой, ещё более жуткой реальностью. Я думала об одном: «Георгий. Он же видел, как я уезжаю. Он заметил? Маркус… Он взглянет на геолокацию? Он поймёт, что я не дома, не на обычном маршруте?»

— Костя, зачем тебе это? — голос мой звучал хрипло и отчаянно. Последняя попытка достучаться. — У тебя условный срок. Ты и так преследовал меня. Теперь ты всё разрушишь окончательно.

— Если бы не твоё заявление, всё было бы нормально! — он рявкнул, размахивая ножом перед моим лицом. Я взвизгнула, инстинктивно пригнулась. Машина рванула в сторону, и я едва выровняла её. — Я бы нашёл работу! Всё наладилось бы! А ты… ты всё испортила! Из-за тебя я теперь грязный, как последний мудак! А ты? Сидишь в хоромах! Наслаждаешься!

Я молилась. Всем богам, всем силам, о которых когда-либо слышала. Чтобы Георгий что-то заподозрил. Чтобы Маркус, оторвавшись от совещания, взглянул на экран и увидел стрелку моей геолокации, упорно ползущую в никуда, в глушь. Надо было что-то сбросить. Хоть намёк. Я украдкой попыталась нащупать в кармане юбки телефон, но он был в сумочке, на пассажирском сиденье, у его ног.

— Что, раздумываешь, как сбежать? — он словно прочитал мои мысли. Его рука вцепилась мне в волосы и дёрнула назад. Больно. У меня потемнело в глазах. — Забудь. Никуда ты не денешься.

Мы выехали на совсем пустой участок дороги. По бокам тянулись поля, редкие перелески. Безысходность накрывала с головой тяжелее, чем страх.

— Костя, пожалуйста, — я говорила уже почти беззвучно, сквозь слёзы. — Я не буду ничего заявлять. Я высажу тебя здесь, и всё. Просто отпусти. Я… я правда забуду. Никто не узнает. Просто… отпусти.

Он рассмеялся. Коротко, истерично.

— Ещё чего! Я тебя ещё не взял! Ты дрянь. Подстилка под богатого. И я ему отомщу через тебя. Он посмел… Он посмел меня унизить. Суд, адвокаты… Я ему покажу!

— Костя, не нужно никому мстить, — я попыталась вложить в голос хоть каплю убеждения, но он звучал жалко и разбито. — Это всё между нами. Только мы.

— Заткнись! — он ударил меня кулаком по плечу. Больно, оглушительно. Я вскрикнула, и машина снова вильнула. — Следующий удар — в лицо. Веди куда сказано. Следующий поворот налево, на грунтовку.

Я послушно зажгла поворотник, хотя на многие километры вокруг не было ни души. Мой старый «Солярис» съехал с асфальта на разбитую колею, подпрыгивая на ухабах. Каждый прыжок отдавался в висках. Каждый метр увозил меня дальше от спасения. А в голове, поверх паники, чётко и ясно, как наваждение, стояла картина: терраса. Солнце. Демид. И Маркус. Его спокойный, уверенный голос: «Всё будет хорошо».

«Прости, — подумала я, глотая слезы и пыль с дороги. — Кажется, в этот раз не будет».

Его рука, влажная от пота, впилась в ткань платья у моего горла и дёрнула с такой силой, что я едва не задохнулась. Я вывалилась из машины, споткнулась о кочку и упала на колени перед покосившимся деревенским домом. Тот самый. Где когда-то было начало. Теперь здесь будет конец.

— Иди в дом. Будем развлекаться, — его голос звучал приглушённо, будто из-под воды. Он стоял надо мной, заслоняя тусклое солнце.

— Костя, нет… — мой шёпот был беззвучным, губы не слушались.

— Я сказал — иди! — он пнул меня ногой в бок, не сильно, но унизительно. Больше для демонстрации власти.

Я поднялась, пошатываясь, и побрела к знакомому крыльцу. Дверь была не заперта. Внутри пахло плесенью, пылью и забвением. Он шёл следом, его шаги гулко отдавались в пустом доме. Потом я услышала, как он роется в моей сумочке.

— М-м, новенький айфон, — прозвучало с фальшивым восхищением. — Насосала, значит, уже. Отлично. Видео запишем и отправим твоему. Пусть видит.

Я стояла посреди комнаты, вся сжавшись. И вдруг в панике мелькнула мысль, острая, как вспышка: «Если с моего телефона… то к видео прикрепится геолокация». Экзиф-данные. Координаты. Маркус… Его люди… Они смогут это вытащить. Это была тончайшая ниточка надежды, но я ухватилась за неё, как утопающий.

— Руки, тварь, — он бросил мне под ноги грязную верёвку. — Вперёд.

Я медленно наклонилась, дрожащими пальцами попыталась взять верёвку. Он не стал ждать. Рывком схватил мои запястья и начал грубо обматывать их спереди. Узлы впивались в кожу. Потом, без предупреждения, он ударил меня ногой в живот.

Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Я согнулась пополам и рухнула на грязный деревянный пол, закашлявшись, пытаясь вдохнуть сквозь боль. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с пылью.

Над головой замигал свет от камеры. Он начал снимать. Подошёл ближе, нагнулся.

— Смотри-и-и, — он нарочито медленно водил камерой по моему лицу, по связанным рукам, по моему смятому платью. — Это ты виновата. Ты сломала мне жизнь. А я… сломаю твою.

Он пнул меня ещё раз. Ботинок пришёлся точно в то же место. Тупой, сокрушительный удар. Я завизжала, скрючившись. Он продолжал снимать. Потом наклонился, тыча камерой мне в лицо.

— Ну что ж, — сказал он, отходя и прекращая запись. — Теперь он будет знать, что потерял тебя.

Он покопался в телефоне. Я лежала, прижавшись щекой к холодным доскам, слушая, как он фыркает, отправляя видео. Молилась, чтобы метаданные не стёрлись. Чтобы эта цифровая метка дошла.

Потом шаги приблизились снова. Я почувствовала холодное прикосновение лезвия к щеке. Он водил кончиком ножа по коже, чуть нажимая.

— Может, тебе мордашку порезать? — задумчиво спросил он. — После этого он явно тебя хотеть перестанет. Или… может, что ещё порезать?

Лезвие медленно поползло вниз. По шее. Остановилось у ключицы. Потом опустилось ниже, к вырезу платья, к груди. Холод металла проникал сквозь ткань. Я замерла, не дыша, чувствуя, как сердце бьётся прямо под остриём. В глазах потемнело от ужаса. Это был уже не просто акт насилия. Это была медленная, садистская церемония уничтожения.