— Довольно, — наконец сказал он, отодвигая тарелку, когда я сделала последний глоток воды. — Теперь моя очередь.

Он не стал убирать посуду. Просто взял меня за руку, выключил свет и повёл обратно по тёмному коридору, но на этот раз — в свою спальню. Дверь закрылась с тихим щелчком. В комнате пахло им, ночным воздухом из приоткрытого окна и нашим общим, прожитым вместе днём.

Он развернул меня к себе и снова поцеловал, уже без намёка на нежность. Его руки нашли пояс моего платья.

— Сегодня, — прошептал он между поцелуями, снимая с меня одежду с той же методичной неторопливостью, с какой мы сажали клубнику, — никакой спешки. Никаких уроков. Только ты. И я. И всё время, которое нам нужно.

И вот уже снов а праздники 9 мая выходные пятница

Резкий, настойчивый стук в дверь разбил сладкую, глубокую дрему. Сознание медленно всплывало из тёплых глубин сна, где пахло кожей Маркуса и тишиной раннего утра. Я почувствовала, как его тело рядом со мной напряглось.

— Папа! Просыпайся! Уже девять! — голос Демида за дверью был полон энергии и лёгкого упрёка. — Ну ты и спать! А Маша в гостевой?

Слова «Маша в гостевой» пронзили меня, как удар током. Я замерла, не дыша, под одеялом. Всё тело мгновенно покрылось липким холодным потом. Реальность, которую мы так тщательно выстраивали в темноте и тишине, теперь была выставлена на яркий утренний свет и детский, прямой вопрос.

Маркус лежал неподвижно секунду-другую. Потом он тихо, почти неслышно выдохнул. Его рука, лежавшая у меня на талии, сжалась — не в страхе, а скорее в решимости. Он медленно поднялся на локте, его спина заслонила меня от двери.

— Демид, — его голос прозвучал хрипло от сна, но с привычной властной ноткой. — Что за тон? У нас выходной. Иди, позавтракай с Георгием.

— Но Маша… — не сдавался Демид. — Она обычно в это время уже встаёт. Её нет. Я стучал в гостевую.

В комнате повисла тягостная пауза. Я сжалась в комок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Маркус повернул голову, его взгляд скользнул по моему, должно быть, бледному от паники лицу. В его глазах не было растерянности. Было холодное, быстрое решение.

— Мария уже не в гостевой, Демид, — сказал он ровным, чётким голосом, не повышая тона. — Она здесь. Со мной. И будет спать столько, сколько захочет. Теперь ты всё понял?

Его слова, сказанные так прямо и бесстрастно, повисли в воздухе. За дверью наступила тишина. Я представила, как на лице Демида мелькают эмоции: удивление, осознание, может быть, даже детское торжество от того, что его догадки подтвердились.

— Понял… — прозвучал наконец его голос, уже гораздо тише и сдержаннее. — Ладно… Тогда… я вниз. Когда… когда проснётесь, я хочу показать вам, как там клубника после полива.

— Хорошо, — кивнул Маркус, хотя Демид этого не видел. — Мы скоро спустимся.

Шаги за дверью удалились. Я выдохнула, воздух с шумом вырвался из моих лёгких. Я повернулась и уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как жар стыда и облегчения заливает всё тело.

Рука Маркуса легла мне на спину, тяжёлая и успокаивающая.

— Всё, — сказал он тихо. — Теперь он знает. Иначе нельзя было. Не хочу, чтобы он строил догадки или чувствовал себя обманутым.

— Он… он нормально это воспринял? — прошептала я в подушку.

— Он воспринял это как факт, — ответил Маркус. — Как то, что солнце встаёт на востоке. Для него это проще, чем для нас. Он видел, как мы вместе. Теперь для этого есть простое объяснение.

Он перевернул меня к себе, заставив посмотреть в его глаза. В них не было сожаления или неловкости. Была та же твёрдая уверенность, с какой он вёл дела.

— Сегодня пятница. Длинные выходные. У нас есть время… привыкнуть ко всему этому. Всем. Вместе.

Он поцеловал меня — коротко, но твёрдо, как бы ставя точку в этом утреннем инциденте.

— А теперь, — добавил он с лёгкой усмешкой, — если мы не хотим, чтобы Демид начал подозревать, что мы тут занимаемся чем-то ещё, кроме сна, нам стоит встать и спуститься на завтрак. И посмотреть на ту самую клубнику, чтобы молодой садовод не загрустил.

И хотя внутри всё ещё тряслось, его спокойствие и эта простая, бытовая перспектива — завтрак, клубника, обычный день выходного дня — заставили меня успокоиться. Шаг был сделан. Самый страшный — признание перед сыном. И мы пережили его.

Мы спускались по лестнице, и я старалась не думать о том, как мы выглядим со стороны: Маркус в простых тёмных спортивных штанах и футболке, я — в похожем наборе, оба со следами только что прерванного сна на лицах. Рука Маркуса лежала у меня на пояснице — не скрывая, а скорее утверждая нашу новую утреннюю реальность.

Демид уже ждал нас в зимнем саду, где был накрыт неформальный завтрак. Увидев нас, он подскочил на месте. Его лицо не выражало ни шока, ни осуждения — только искреннее, почти театральное нетерпение.

— Папа! Маша! Ну наконец-то! — выпалил он, разводя руками. — Я уже с ума сошёл от скуки! Георгий с утра только клубнику смотрит и бормочет что-то про кислотность почвы!

Он подбежал к нам, и его взгляд скользнул с отца на меня, но не с тем испытующим любопытством, что я боялась, а с каким-то новым, лукавым пониманием.

— Мне точно нужен брат! — заявил он, как будто продолжая мысленный диалог, начатый у двери спальни. — Или, на худой конец, сестра! Чтобы было с кем войнушку устроить, пока вы… ну, спите до обеда.

Его слова, такие простые и такие взрывоопасные, повисли в воздухе. Георгий, ставивший на стол кофейник, застыл на мгновение, превратившись в статую. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки и прижалась к Маркусу.

Маркус, однако, не потерял самообладания. Он лишь слегка приподнял бровь.

— Брат или сестра, Демид, — произнёс он спокойно, подводя меня к столу, — это не игрушка от скуки. Это большая ответственность. Как за клубникой, только в тысячу раз сложнее.

— Я знаю! — парировал Демид, усаживаясь на своё место и намазывая маслом круассан. — Я буду помогать! Я уже опытный! Я и клубнику поливать буду, и с малышом возиться!

Георгий, откашлявшись, налил кофе, но его уши, кажется, были навострены как никогда. Маркус сел напротив сына, его взгляд стал серьёзным.

— Это решение, Демид. Очень серьёзное. И принимают его двое взрослых. Не по причине скуки.

— Ну я и не говорю, что прямо сейчас! — Демид отмахнулся, словно обсуждал план на следующее лето. — Просто… чтобы было в планах. А то я тут один. Неудобно как-то. И грустно. Вон у всех в классе по сестре или брату, а у кого то два!

Он сказал это так просто, с такой детской, неосознанной прямотой, что у меня сжалось сердце. В его словах не было манипуляции, только констатация своего одиночества в большом доме.

Маркус посмотрел на меня через стол. Его взгляд был вопросительным, но в нём не было давления. Был просто вопрос: «Слышишь?»

Я смотрела в свою чашку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мы только-только начали. Только что пересекли первую, самую страшную границу. А он уже строит планы на далёкое будущее, в которое включает нас как единое целое.

— Сначала, — сказала я тихо, поднимая глаза сначала на Демида, потом на Маркуса, — нужно научиться ухаживать за тем, что уже есть. За клубникой. За нами. А потом… посмотрим.

Мой ответ был уклончивым, но честным. Демид, кажется, удовлетворился им. Он кивнул, как будто получил официальное уведомление о начале долгосрочного проекта.

— Ладно. Договорились. Сначала клубника. А потом… — он многозначительно посмотрел на нас и откусил круассан.

Маркус протянул под столом руку и нашёл мою. Его пальцы сжали мою ладонь — крепко, успокаивающе.

— Договорились, — повторил он, и в этом слове, сказанном за завтраком, при ярком солнечном свете и под пристальным взглядом сына и верного слуги, было больше обязательств и обещаний, чем в любом ночном разговоре. Это был наш первый семейный договор. И, кажется, он был заключён на условиях самого младшего и самого прямолинейного члена нашей новой, странной, но уже неразрывной команды.